Третий раздел. Заблудшая душа

               Заблудшая душа.
           Глава 9. Высшее древо.
    Воспоминания оборвались, и я вновь оказался в лесу.
    Вздрагивая в порывах ветра, но оставаясь верными своей цели, здесь возвышались деревья. Молодые и сильные они пропускали меня вперед, укрывая следы шагов слоями листвы. Впервые за долгое время я наконец ощутил себя в безопасности под взором этих могучих великанов. Здесь не было обычно мешавших беспорядочных голосов. Все стало вдруг ясным и простым. Я больше не был пленником этого мира и жертвой собственных чувств и не стремился управлять их потоком. Наблюдение за ними стало тяжелой ношей, что спала с моих плеч, открыв совершенно новые взгляды на прошлое, настоящее и будущее.
    Деревья, кажется, расступались предо мной, освобождая путь к центру великого леса. На вершине низкого холма, безмятежно покачиваясь, возвышалось могучее древо. Его корни уходили глубоко в почву, а толстый ствол скрывался за свисающими к земле ветвями. Его сила питала весь лес, а тот – весь этот мир.
    Подойдя к Древу, я ощутил великую силу его мыслей, и замер, не в силах произнести ни слова. Наконец Древо заговорило, и мысли его были возвышенны и тверды:
     –Мы давно ждали, когда ты наконец нас услышишь, оглушенная болью душа… Ты преодолел много трудностей, странник, на пути к осознанию себя, и вот ты здесь, предо мной, сильный и уверенный.
     Лес тяжело вздохнул, и земля содрогнулась. На мгновение мне показалось, что все вот-вот рухнет.
    –Образ из разрушенного храма лишил тебя контроля над внутренним миром, и сутью его стала пагуба. Теперь же у нас появилась надежда, надежда на искупление и новую жизнь. Останови заражение и верни равновесие в мире. Отречься от потерянного нелегко, но, увы, необходимо.
     Лес помог мне принять и согласиться с этой мыслью, и скрыл все сомнения под слоем листвы. Нужно сделать это, как бы тяжело не было.
     Я чувствовал, как корни деревьев сплетались у моих ног, и их маленькие отростки обвивали тело, делясь со мной своей слабой энергией.
     Теперь я знаю свой путь, знаю свою цель и сущность! Теперь ничто не сможет остановить меня на пути к сердцу пагубы, ничто! Отныне есть лишь я, лес мыслей и дорога вперед!

     Но вдруг голос резко ослаб, и худые отростки на теле испуганно сжались. Все пошатнулось… Вдалеке послышался громкий хруст. И голос, попытавшийся вернуть лесу его силу, стих. Стоило мне сдвинуться с места и направить поток голосов в себя, как они с болью заткнулись, и острые шипы на прежде безвредных отростках внезапно впились в мое тело. Я почувствовал, как заболел рог на моей голове, и вместе с ним застонало Высшее древо. Еще раз лес попытался сопротивляться, и голос его обратился против меня…
   «Тебе никогда не уйти от своей совести…»
    Образ из Каньона прорубался сквозь деревья, снося их тяжелым лезвием своего меча, и стебли терна обвивали умершие стволы, искажая их мысли и убеждения. Я должен сопротивляться! Хоть я и виноват, нельзя сейчас сдаваться. А что, если не выйдет? Я снова подведу этот мир. Лес. Себя…

    Совесть подходила ко мне все ближе, срубая одно дерево за другим. Раздраженный взгляд ее был устремлен вперед, тяжелый меч волочился по земле, царапая корни. Безнадежные попытки спастись вызывали все больше боли, и сил сопротивляться не было. Стебли заражения целиком обвили мое тело, не давая пошевелиться, и начинали душить. Совесть приблизилась вплотную, посмотрела мне в глаза и подняла над головой свой меч. Выхода больше нет, я обречен…
    –Не сдавайся! –воскликнуло Древо, и что-то на моей голове откликнулось его могучему зову. Высшее древо и главная мысль – единое целое – направили мысли всего леса против тяжелого лезвия совести. И общего их потока хватило: что-то внутри костлявого тела захрустело, глаза вспыхнули алым огнем, и из них, как из трещин и сломанного рога, начал течь пламенный сок заражения. Меч выпал из рук совести, и под весом его образ склонился к земле. Через мгновение вновь раздался хруст, и меч, пронзив хозяина насквозь, упал на землю.
   Образ рухнул. Рука его рассыпалась на куски, полужидкий сок проник в землю.
    –Я твоя совесть… Ты не можешь убить свою совесть! – шипел образ.   
    Попытавшись встать, он едва не упал, когда вслед за рукой обратилась в прах одна нога. За ней вторая. Схватившись оставшейся конечностью за упавшее дерево, совесть в последний раз попыталась приблизиться, и рассыпалась на куски. Голова, разделенная теперь на две части трещиной, упала. Глаза потухли, и последний сок вытек из ее мертвого тела.

    Порвав стебли терна, я наконец-то смог сделать шаг назад, к сердцу великого леса. Высшее древо дышало тяжело и неровно, как и весь лес, но силы его уже возвращались. Я смог одолеть свою совесть, свои ошибки и страхи. А значит, осталось лишь вырвать их с корнем.
    Высшее Древо медленно произнесло:
    –Куда бы ты не отправился, странник, везде будут ждать ошибки, и эхо каньона никогда не стихнет, но лес не позволит ему вновь перерасти в боль.
    Последним, что я услышал, было слово «помни», а потом все вновь погрузилось в покой…

          Глава 10. Храм любви.
     Образ любви стоял напротив, задумавшись, и точно не замечая меня. Взгляд его, как надежный тайник мыслей и ожиданий, был равнодушным и обжигающе холодным. От него исходило слабое тепло и манящая свежесть, а притворная улыбка, обреченная вскоре погаснуть, медленно тлела. Образ уходил, забирая с собой все слова и надежды, и оставляя этот пустой мир наедине с его несчастной душой.
    Возможно, мне стоило быть умнее. Смелее. Терпеливее…
    Не знаю почему, но я искренне верил, что он – или она? – еще вернется, и продолжал стоять, глядя в пустоту. Так я стоял, пока, наконец, не смирился.
    Я находился у разрушенного храма любви – того самого, куда не осмелился войти вовремя, и где не смог остановить пагубу. Стены его обратились в руины, а осколки мозаик, обратившихся в прах, лежали на холодной земле. Все стало серым и тихим, и, куда ни ступи, мешали колючие стебли заражения. Они погрузили могучие двери под землю, и обвили стоящие рядом деревья, душа их.   
    Нетронутым не осталось даже пространство внутри: пустота, скорбь и остатки былого величия – это все, что наполняло теперь храм. Не осталось даже музыки, звучавшей в его стенах. И здесь, дергая, как струны, стебли заражения, стоял образ из степей одиночества. Исполненный печали, он смотрел на остатки стен и медленно дышал. Не переводя взгляда на меня, он умиротворенно произнес:
    –Слышал, ты одолел зараженную совесть? Похвально. Важно извлекать урок из своих ошибок и находить в боли материалы для чего-то прекрасного. Для этого и нужен я, брат.
    Кажется, он сумел даже улыбнуться, хотя улыбка его и была несколько горькая. После недолгого молчания, свойственного этому образу, он добавил:
    –Я успел написать пару стихов за это время. Наверное, их настроение слегка отразилось на тебе в тот момент… Ведь мы связаны также неразрывно, как прошлое и будущее мимолетным мгновением настоящего.
    Он убрал руку от стебля, попытавшегося обвить его кисть, и ласково притронулся к верхней части разрушенной стены. Под его ногами я заметил осколки сломанной пластины, на которой некогда был изображен образ любви. Все, что прежде украшало зал этого храма, теперь стало ненужным мусором.
    –Ничто более не сможет дать тебе верного ответа и помочь в битве с сердцем заражения, –произнес образ вдохновения, – Прискорбно, но его носителем стал столь манящий образ любви…

    Незаметное воздействие храма постепенно усиливало привычную печаль вдохновения, и ветер касался его расслабленных рук, лаская.
    –Наши пути вновь должны расходиться, странник, и мне не осталось ничего, кроме как пожелать тебе удачи… Иди вперед без сомнений. Конец, пришедший в эти земли, обогнал молодое начало.
    После этих слов он закрыл глаза, позволяя отросткам свободно ползти по его рукам и плечам вверх, обвивая голову.
    Я больше не был одинок и беспомощен, как прежде. Я смог увидеть то, что тщательно от себя скрывал, то, что когда-то отверг. Смог сопротивляться своим чувствам и страхам, и теперь  пришло время остановить пагубу!

        Глава 11. Туманы забвения.
    Отрешенный от былых тревог, я вернулся в место, которое мог звать своим домом. Уединенный в тишине, где всякие эмоции становились слабее, ютился Обитель образов – город памяти прошлого и иллюзий будущего. Наполненный жизнью этот укромный уголок стал пристанищем для многих воспоминаний и связанных с ними образов – как хороших, так и плохих. Но все они находили здесь свое место.
     Осведомленные, кажется, обо всем, что происходило в этом мире, кроме того, что хотел бы рассказать им я сам, они молча провожали меня взглядами, наблюдая из-под крыш своих низких домов. Эта всеобщая тишина точно укрывала собой весь город, как теплым пледом, а погода была спокойная, как никогда.
     Я шел, всецело доверяя своей дороге и не ставя под сомнения ни один из следов, когда-либо оставленных на каменной плитке. Я знал и чувствовал этот мир, как самого себя, и каждый его метр был неотъемлемой моей частью. Так было прежде, и будет всегда.

    Наконец, на одной из улиц мне встретился Образ любви. Он стоял меж двух домов, преграждая мне путь, и безразлично смотрел куда-то вдаль. На лбу его виднелась уродливая трещина, из которой медленно сочился оранжевый сок, а наполненная им рука напоминала лезвие кинжала. Израненное тело Любви окутывали тонкие стебли терна, ползущие к голове от самого Сердца – там, где внутри ее образа пульсировал, неравномерно дыша, мерзкий пузырь. Здесь хранилась сама суть заражения.
    Несмотря ни на что, Любовь казалась мне все такой же прекрасной, как и прежде, но то, во что она превратилось, навряд ли подпустит меня ближе, чем есть сейчас. У меня просто не оставалось выбора.
    Образ гипнотизировал меня, продолжая одаривать воспоминаниями и забытыми грезами, и этот легкий поток внушал слабость сильнее, чем то могла сделать даже моя Совесть. И, пользуясь этой слабостью, Любовь погружала в забытье все, что было вокруг: мысли, дома и образы.
    Когда же все приобрело свои былые краски, над землей стелился низкий розоватый туман, исполненный тайн и молчания. Там, где проходили его неспешные волны, не оставалось ничего: все забытое исчезало навечно. Все, к чему я мог прикоснуться, веяло теплом и ароматом лилейников. Запах разлетался по всему миру, отравляя ближайшие чувства и путая ветви деревьев вокруг. Их мысли, едва уловимые и слабые, обретали причудливые формы. Это место было таким же тихим и даже мертвым, как прежде, однако покой остался далеко за его пределами. Я чувствовал Ее взгляд, и с каждой секундой становилось все сложнее и сложнее.
    Наконец, из облака тумана вдалеке показался знакомый до боли мне образ. Он двигался медленно, отягощенный путами терна, что ниспадали с его плеч и тянули к земле.
    Багровые стебли ползли вслед за ним, точно змеи, царапая плитку и роясь в почве. Бесконечные отростки все время росли, утолщаясь, и пускали новые стебли, плетя паутину жестокой судьбы. Я не смел пошевелиться, завороженный и до крайности испуганный. Издали неизбежность казалась простой, а на деле – невыносимой.
    Боль убивала все больше живых мыслей, искажая их смыслы и ломая на части. Обитель образов, степи и храм – все это будет разрушено. Пагуба двигалась дальше, и теперь ничто не способно ее остановить. Весь этот путь, все труды и надежды останутся здесь навсегда. Из забвения никому не вернуться…
     Я попытался порвать стебель терна, сковавший мне руки, напрасно: отростки мгновенно их сжали назад. Шипы отнимали последние силы из тела, впиваясь и раня, а образ стоял. Он смотрел на меня, направляя уродливый меч прямо в сердце. Взгляд его был пустым и совсем безразличным.
    Продолжая расти, укрепляясь, стебли подняли нас над землей, унося прочь от привычного мира. Лес обреченно кричал, и я видел, как заражение медленно подбиралось к его порогам. Боль зашла далеко за Туманы забвения и уже приближалась к великим стенам Обители.
     Беспомощность вызывала страх, отвращение и одновременно странное ощущение покоя. Весь мир обречен, и мысль эта упала на землю с засохшими листьями Леса: простыми и легкими, но такими хрупкими и остроконечными.

    Образ поднял меч и в последний раз взглянул на меня своими пустыми и холодными от дождя глазами. Мы были все также близки, находились под одним небом, но уже не видели друг друга так, как видели прежде: Она забыла. И мне пора…

    Ветви деревьев, запутанные и рваные. Тернистые стебли уносят их тленные мысли. Молчание ветра, и холод небес. Внутри пустота, а вокруг тишина…
   Образ из степей передавал мне свои мысли и образы, подобно реке, передающей свой быстрый поток в руки могучего моря: весь ужас, что творился на земле, всю боль и отчаяние. Неведомая сила его сознания на секунду овладела моим и заставила открыть глаза. Любовь уже не обращала внимания на мои попытки спастись, хладнокровно приближая клинок к ослабевшему телу.
    Я был смирен и не боялся удара, пугало лишь то, что после него. Ни помощь великой мудрости, ни безутешные надежды не способны теперь мне помочь. Но разве когда-то могли? Нет. Осталось лишь время бороться.
    Воззвав к силе великого леса, что осталась нетронута пагубой, я в последний раз посмотрел в глаза своего убийцы и, кажется, извинился за то, что случилось. В глубине чужих глаз что-то вспыхнуло, и образ весь вздрогнул, как вдруг…
    Подняв клинок его рукой, боль задушила Любовь и ударила. Лезвие метнулось вперед, готовое положить конец этой жестокой войне и поработить этот мир навсегда. Каждое мгновение обратилось в мучительные дни, а каждый вдох – в наивную попытку все исправить. Мы все когда-нибудь совершаем ошибки, и это нужно принять. Принять и оставить в глубине, забытой, но не потерянной…

     И, собрав все мысли воедино, срывая листья с деревьев и поднимая их, я направил поток их пластин прямо в Сердце заражения, пропуская насквозь. Стебли отдернули образ назад, не давая упасть, а листья внутри грязных ран все давали ростки. Чувство боли становилось все тяжелее и противоречивее. В нем сочеталась и былая Любовь, и умершая ее многогранность.
    Я едва ли держал гневный образ вдали, не давая нанести удар, а хватка огромного стебля слабела. Пытаясь освободиться, Любовь тщетно металась, не давая клинку разорвать на куски, и сопротивляясь пагубе, одержавшей верх над ней. Сердце чужое отчаянно билось, стараясь задушить свой неслабый сосуд и обрести над ним вечную власть, но напрасно. Оно все слабело, не в силах сопротивляться моему контролю, и лишь нервно дышало. Боль поглотила все то, что только могла в этом мире и теперь, потеряв свою силу, ослабла.
    Взгляд у Любви был усталый, измученный. Она смотрела с надеждой, и я понимал: осталось чуть-чуть. Вместе мы сможем одержать верх над пагубой и, быть может, вернуться назад. По крайней мере, остаться в живых.

    Этим мыслям было суждено умереть. Боль внезапно подняла клинок вверх и с силой ударила себе в грудь. Потом еще раз. И еще.
     Я видел, как разорвалось ее Сердце, и чувствовал это внутри. Эта боль выедала все чувства, отрываясь от тел умерших растений и уродуя их. В один миг Любовь замерла, и стебли потянули нас за собой…
     Заражение отступало. Могучие стебли его лежали на земле и медленно тлели в пределах великого Леса. В пределах степей, и в целом этого мира. Жизнь возвращалась в привычные земли, давая ростки новым мыслям и целям. Деревья сбрасывали с себя старые листья, а на месте их готовились к появлению новые. Дул легкий ветер, расчищая дороги от следов заражения, и горело у неба неяркое пламя. Надежда на жизнь расползалась по миру.

    Очнувшись от боли на холодной земле, я с трудом открыл глаза. Покой заглушал тогда всякие чувства, и мысли ускользали в землю к корням. Я лежал, схваченный отростками боли и раненый, – совершенно один – пока стебли не начали сохнуть, обращаясь в прах при малейшем движении. Медленно встав, я слепо побрел куда-то вперед, следуя лишь мнимым командам Леса. Вскоре я вновь оказался в Туманах.
     Вдалеке, окутанная мертвыми стеблями боли, стояла Любовь. Она смотрела в Забвение, ничего не видя, и с трудом дыша. Я подходил ближе, но она не замечала, пытаясь освободиться от своего бремени. Упала. Клинок ее рассыпался на части, из Сердца тек горячий сок, голова склонилась к земле. Она дрожала.
    Я подошел ближе и остановился, не ожидая увидеть реакцию, а потом замер на месте и тихо простился… Она все также не слышала этого, но мне было все равно. Волны тумана касались Любви, накрывая ее с головой, и отростки ползли по плечам, замыкая боль в клетку. И с каждым мгновеньем я чувствовал, как образ исчезает в моем сознании. Наконец его не стало совсем…
   Последние отростки засохли, и я возвысился над местом, где прежде был образ Ее. Теперь здесь рос лишь цветок: все такой же прекрасный лилейник, греющий душу и манящий взгляд. Я трепетно поднял его, аккуратно погладил и пообещал отнести туда, где он не будет забыт. И потому не нашел ему места лучше великого Храма Любви…

            Глава 12. Память.
   Отнеся сей волшебный цветок в разрушенный храм, который мне еще предстояло отстроить, и оставив его у стены, на которой некогда располагался портрет, я вернулся в Обитель образов.
    Ее могучие стены, защищавшие прежде мой дом, пали под весом стеблей, и отростки проникли в город, ломая дома. Плиты были разворочены, скамьи перевернуты, и образы в смятении шагали меж них. Но весть о наступившем покое и конце пагубы даровала миру небывалое облегчение.
    Войдя в город через груды камней, я не спеша двинулся вперед, осматривая разрушенные улицы, спотыкаясь о поднятые плиты. Образ вдохновения возвращал жителям прежние чувства и цели, насколько уж мог, и я чувствовал, как мысли его сливались с моими. Все образы были здесь, растерянные, но живые, как никогда. Все за исключением одного…
     На одной из скамеек, едва не развалившейся под весом упавшего ствола, лежал, покрытый засохшими стеблями, старик. Его слабые руки, державшие тело, дрожали, а голова клонилась к земле, там, где лежал его старый плед. Хагус не смог убежать.
    Тусклое свечение фонаря падало на его измученное лицо, освещая прошедшие годы. Голос, поступки, судьба – все это хранилось в его тощем теле, во мне. Но этого давно нет и больше не будет.
    С трудом приподнявшись и взглянув на меня с теплотой, произнес:
    –Ты многое сделал здесь, странник, и многое совершить еще предстоит. Мой же час настал уже очень давно, и моя жизнь – не более, чем пустая иллюзия. Иллюзия, существующая лишь в твоем сознании. Но все равно, какие бы трудности не выпали на твою долю, я всегда буду рядом, знай это. Иди вперед и, главное…помни.
     Эти слова были последними в его истории, забытой, возможно, навечно. Волны тумана накрыли его тело, унося вдруг исчезнувший голос вдаль. От старика осталось лишь его имя да роль в этом маленьком мире. В мире, которому еще предстояло расти, развиваться и помнить. А это уже немало.

                Конец.