Соседи. Высокие отношения

Наша семья долго жила в четырехкомнатной коммуналке, где родителям принадлежали две довольно большие смежные комнаты. В маленькой комнате была родительская спальня, проходная была моей - я там делала уроки, спала на раскладном диване, смотрела телевизор. Соседи менялись постоянно, потому что oстальные помещения служили как бы общежитием, временным пристанищем для рабочих цементного завода. Завод строил жилье быстро, так что  люди в нашей квартире не задерживались: получали ордера и съезжали. Так однажды в освободившиеся после семейства с тремя детьми комнаты вселились сразу две семьи: Кротовы с четырехлетним Вовкой и Козловы с двухлетней Иришкой.

Слесарь Коля Кротов, смирный, дружелюбный парень, член КПСС, слыл большим "ходоком". Так, во всяком случае, утверждали всезнающие соседи. Непонятно, почему, ведь ни скандалов, ни пойманных любовниц за ним не числилось. Но выпить Коля любил. Его жена Тоня, работавшая поварихой в детском саду, недоумевала, где он берет деньги на выпивку: в дни аванса и получки она лично караулила его у проходной и отбирала всё до копейки. Видимо, выручали дружки, помогавшие прятать заначку.

Тоня была помешана на чистоте. С грязью и беспорядком она сражалась не на жизнь, а на смерть. Она завела обычай мыть окна на кухне каждую неделю, а газовые конфорки доводить до зеркального блеска без всякой химии, только с помощью мыла, песка и елочной мишуры. Из-за вечной нехватки денег была она зла на весь свет, а громоотводом служил Коля. Когда муж возвращался "подшофе", Тоня превращалась в фурию и била его чем попало. Коля истошно вопил на всю квартиру: "Тонечка, умоляю, только не по лицу! Завтра партсобрание, куда я с синяками! Только не мокрым полотенцем, Тонечка! Клянусь, брошу пить!" Но Тоня знала своего мужа и потому не верила его клятвенным заверениям. Привыкли и соседи к этим регулярным "экзекуциям", воспринимая их как спектакли.

Второй наш сосед, механик Лёша Козлов, был женат вторым браком. С первой женой развёлся, говорил - она изменяла ему. В наш город он переехал в надежде получить квартиру. В Ленинграде ему ничего не светило, там у него была только комната в коммуналке, которую он при разводе оставил жене. Вторую жену он любил безумно, дочь Иришку обожал. Галя была хорошенькая, молоденькая, с голубыми глазами и льняными кудряшками. С точки зрения  советских норм поведения, ленива она была до безобразия. Окончив школу в восемнадцать лет, сразу вышла замуж за Лёшу, родила Иришку и занималась в основном ею. Лёша ничего от неё не требовал, максимум - тарелку супа после работы. Порядок в их быту поддерживала баба Стеша - высокая, невероятно худая старуха. Она нянчила девочку и убирала за Козловых места общего пользования, когда подходила их очередь. Чистюля Тоня только качала головой: "Вот лентяйка-то, прости господи! Тарелку не помоет, всё прислуга за неё делает!" Но баба Стеша её всегда осаживала. Старуха не имела своих денег, так как всю жизнь проработала в колхозе, а там какие пенсии? Родная дочь и зять попрекали её куском хлеба, поэтому Гале с Лёшей она была искренне благодарна: здесь она была сыта, при деле, не мозолила глаза дочке с зятем и деньги какие-никакие получала. Помню, как баба Стеша на нашей кухне пряла шерсть с помощью веретена: больше я такого никогда и нигде не видела. Из этой пряжи она вязала носочки на продажу, это был её второй источник дохода.

Кротовы с Козловыми прожили в нашей квартире чуть больше года. Затем их сменили монтажники из Прибалтики: латыш Франц и литовец Ромуальдас (все звали его просто Ромкой) с семьями.

Светка с Ромкой были очень красивой парой. Оба высокие, стройные блондины, одетые с иголочки (Светкина тётка работала в Центральном универмаге), они приковывали взгляды. Но их брак нельзя было назвать счастливым. Светка блистала в нашем городском народном театре: пела, танцевала, была примой. Ромка страшно её ревновал и, напившись, бил смертным боем. До поры до времени Светка придерживалась философии "ревнует - значит любит", потом утешала себя тем, что уходить некуда - своего жилья нет, нужно ждать квартиру.

Так и жила: терпела, родила двух мальчиков. Дети росли тихими, запуганными - отца боялись как огня. В гневе Ромка был страшен: под горячую руку попадала не только жена, но и сыновья. Чувствуя приближение очередной бури, Светка обычно выпихивала их из комнаты от греха подальше. Мы с мамой очень их жалели, забирали к себе, чтобы дети могли переждать семейный скандал в тишине.

Как-то в минуту откровения Светка призналась мне, что ненавидит мужа. Ромка не был её первым мужчиной, но до свадьбы у них не было близости. После первой же брачной ночи у неё выработалось стойкое отвращение к сексу вообще и к сексу с Ромкой в частности. Его попытки что-то изменить лишь усугубляли ситуацию. Отсюда и рождалось его бешенство: он был уверен, что у Светки кто-то есть на стороне. Может, так оно и было - об этом она не рассказывала, а я не спрашивала. Мне было шестнадцать, я жалела её и не выносила Ромку. Мужчине, избивающему женщину и детей, оправданий быть не могло. Позже, получив жильё, они всё же развелись. Последовала скверная история с дележом детей и жилплощади, подробностей которой я не знаю, а придумывать не хочу. Знаю только, что Ромка пытался украсть у бывшей жены Валерика, младшего сына, увез его к своей матери в Литву, и бедная Светка с огромным трудом выцарапала его обратно. Эту душераздирающую историю поведала мне мама. Об этом судачил весь город: жалели Светку, которая сильно исхудала, подурнела и уже мало походила на ту ослепительную красавицу,какой была до замужества.

Франц был ещё краше Ромки. Тоже блондин, но чуть темнее, с выразительными глазами в густых чёрных ресницах, ростом пониже Ромки, но плотнее. В их семействе верховодила Клавдия. Была она страшна как смертный грех: жиденькие волосы, широкое лицо с крошечными глазками, нос курносый, а рот - длинная щель почти от уха до уха. Фигура топорная, голос - резкий и визгливый. Как ей удалось окрутить красавца Франца, долго оставалось для меня загадкой. Она полностью поработила его: он ей слова поперек боялся сказать.

Однажды я всё же набралась смелости и спросила:

- Франц, почему ты на Клавке женился? Неужели получше никого не нашлось?

- По глупости, - ответил он. - Смотрел я на Ромку со Светкой, как они грызутся, как кошка с собакой, как он её изводит ревностью... И решил: женюсь на некрасивой. Она никому не будет нужна, зато меня станет холить и лелеять, и ревновать не придётся.

"Бред какой-то", - подумала я. Скорее всего, Франц просто отшутился, но в тот момент я ему поверила.

Работали они в одной бригаде: и Ромка, и Франц, и Клавдия. Со временем Клава вступила в партию и стала над ними бригадиром. Между делом родила сына Игоря - маленькую копию Франца, с которым отец в основном и возился. С Францем мы были "друзьями по кухне": оба книгочеи, часто засиживались за чтением допоздна. Мама, обнаружив в два часа ночи, что я еще не в постели, выходила и загоняла меня спать - мне ведь к восьми было в школу. То же самое делала и Клавдия, громким шепотом командуя: "Франц, домой!"

Моя кроткая мама Клаву боялась: та умела и любила закатывать скандалы по любому поводу. Когда я поступила в институт и уехала, мама вообще перестала выходить на общую кухню, если там хозяйничала Клавдия.

Домой я приезжала редко, в основном в сессию: готовиться к экзаменам дома было удобнее, чем в общежитии. В один из таких приездов мама попросила совета. Она случайно познакомилась с женщиной, они разговорились, пожаловались друг другу на судьбу. У той случайной знакомой было трое детей - первенец и двойняшки, и ютились они впятером в однокомнатной квартире. Мама рассказала про наши две большие комнаты в коммуналке и про невыносимую соседку, которая совсем житья не дает. Знакомая тут же предложила обмен. Сказала, что соседки ей не страшны - она со своей троицей сама кого хочешь устрашит, а лишняя комната ей жизненно необходима.

Мама переживала: не буду ли я против, ведь я лишусь своей комнаты.

- О чём ты говоришь, мама! Конечно, соглашайся! - ответила я. - Избавишься от Клавки, поживешь хоть на старости лет в отдельной квартире. Обо мне не думай, я с вами жить вечно не собираюсь.

Так мои родители наконец-то покинули эту проклятую коммуналку.