Моя жизнь 1929 2006 Продолжение

Глава 3. Университет

Выбор вуза

Отдышавшись после школы, пришлось решать, как жить дальше, куда поступать. У нашей троицы не было никаких сомнений насчет Люси:  несомненно, театральный институт. Она Об этом она мечтала всю жизнь. Не приняли, отказали сразу же, до собеседования. Как я уже писала. Причиной стал пятый пункт. Люся присоединилась к нам, и мы продолжили раздумывать втроем…

Технические вузы отпадали сразу. Мединститут был недосягаем. Так же, как и полвека спустя, туда был бешеный конкурс и, конечно, блат. Из любопытства я как-то в период раздумья зашла в анатомический театр — анатомку и была ошарашена: кругом горы как попало сваленных бывших людей. Я не сразу поняла, что это трупы. Вышла я оттуда убитой. Ведь это были мертвые, но люди, и они должны быть достойно погребены. Я посчитала увиденное надругательством над усопшими. Да еще запах формалина!.. А, наверное, врач из меня бы вышел неплохой, и к запаху бы я привыкла. О пединституте мы не думали совсем. Сельское хозяйство тоже отпадало. Оставался университет.

Я вспомнила бийскую подружку Мусю, которая мне советовала идти в геологи. В университет много народу ломилось на три факультета: филологический, биологический и исторический. Почему — непонятно. Все эти факультеты выпускали учителей. Верно, считалось, что туда идут самые красивые девочки. Конкурса совсем не было на геологический (0,75 человека на место) и еще на географический факультеты. На физмат шли гении, про экономический факультет тогда никто и не знал.

В общем, Мусю я вспомнила вовремя и к месту. Мы трое и еще пять девочек из нашего класса, в числе которых была и Рая Ольховая, подали документы на геолфак. При этом мы трое не сомневались, что мы попадем, и записались на второй поток. А пока я отправилась на 12 дней в дом отдыха научных работников в поселок Южный по путевке от маминого месткома то ли за 6 руб., то ли бесплатно.


Забегая вперед, скажу, что Люся, 28 лет отработав в геологии стройматериалов в Западной Украине, с большим полевым стажем в 50 лет вышла на пенсию и все-таки организовала и возглавила какой-то любительский театр. А за прошедшие 28 лет она вышла замуж за красивого высокого нашего географа, родила двух дочерей, довольно быстро разошлась и в последние годы работы занимала какой-то высокий пост во Львове. Можно смело сказать, что Люся состоялась.

Итак, я отправилась в дом отдыха. Я в жизни много отдыхала, в основном диким способом, реже — по путевке, но так как этим летом 1946 года, когда мне было 17 лет, когда кончилась война, когда школа позади, а впереди — неясно что, но наверняка хорошее, – так замечательно никогда не было! Абсолютная свобода, прекрасная погода, пруд, беззаботность и мировая компания. Совершенно неважно, сколько человек проживало в палате, чем и сколько раз кормили. За последние 10 лет жизнь впервые была невозможно прекрасной!

В доме отдыха был небольшой зал, вернее, большая комната, где стояло пианино, кто-то умел играть, в моде был Петр Лещенко: «Лунная рапсодия», «Журавли», танцевать можно хоть сутками. И, пожалуй, у меня первый раз появился кавалер Вова Докторович, очень интересный и приличный парень. Он был постарше меня и, кажется, работал. В городе наши отношения быстро закончились, навалились проблемы с поступлением.

Первый курс. Староста – Герой Советского Союза

Я точно помню, что совсем не готовилась к вступительным — важно было получить тройку. После школы знания на тройку осталось, и всё шло нормально. Но экзамен по физике запомнился. Задачку мне решил мальчик, будущий физматовец, а вот на вопросы билета я экзаменатору рассказывала трижды и, похоже, в результате сама поняла. Тройку получила. Так я стала студенткой геологического факультета Харьковского государственного университета им. А. М. Горького, основанного в 1805 году по приказу Его Величества царя Александра Первого и с помощью профессора Каразина.

Состав курса оказался разношерстный и разновозрастный: взрослые фронтовики и все, повидавшие войну, сельские девочки тогда в возрасте за 20, которых во время оккупации угоняли в Германию, и мы, десятиклассники.

Самый взрослый из курса – Герой Советского Союза 44-летний танкист Канский. Он все годы был старостой, назывался Папа Канский, нас он называл «деточки». Все экзамены Канский сдавал один на один с преподавателем, без свидетелей. Понятно, что ему было трудно учиться. Помогала звездочка Героя. Ваня Сухно — тридцатилетний военный летчик, Коля Решетняк — тоже в возрасте, пехотный старшина, Муза Ненашева — старлей, штабистка. Самым видным из фронтовиков был Боря Хворостенко, но знать про него мы ничего не знали. Все фронтовики учились очень старательно.

Репатрианты никогда ничего не рассказывали о Германии, кроме одного парня, Алеши Отрешко. Он работал у немца на молочной ферме и с восторгом отзывался о порядке, организованности, технологии, видимо, он попал к хорошему хозяину. Эти впечатления аукались Отрешко все пять лет. Врагом народа, правда,  не считали, но относились с недоверием, в комсомол не приняли, Он очень напористо учился, очень честно, старательно и сознательно. В будущем быстро защитил докторскую, стал советником в Мингео по сере и очень рано умер.

Учились на курсе ребята из сел после школы, голодные, плохо одетые — пиджаки на голое тело на английских булавках. Например, Костя Чернявский, впоследствии работник министерства. Была и генеральская дочь Ада Миридонова, маленькая смешливая кнопка, но никто никогда не чувствовал ее генеральское происхождение. В середине года появилась красавица полька Броня Рубинская, которая потрясала временами какой-то глупой наивностью. Были девочки, которые пережили оккупацию в Харькове. Мы пришли своей компанией.

Национальный состав курса, а на Украине это очень актуально, был такой: украинцев и русских примерно поровну и 8 евреев. Изя Горенштейн. Единственный женатик на курсе, совсем взрослый,  до университета работал директором какого-то техникума на Урале. Витя Коган — вариант Онегина XX века еврейской национальности. Наум Стучевский — маленький, носатый, , сын музыкантов из оперного театра. Одно время он занимал должность комсорга факультета, вел дела очень хорошо, собрания проводил интересно, являлся на них в галстуке, – так сказать, в виде, соответствующем должности и событию. Его очень быстро сменили на украинца, никто этому не удивился и не возмутился, так полагалось: 5-й пункт. В будущем у Наума сложилось всё хорошо. Он работал где-то в Кузбассе на руководящем посту, получил орден и даже сват у него генерал.

В моей жизни надолго появилась Света Бородина, сложный человек, красивая, умная, очень практичная, московской закваски. Как же у меня совмещались она и Майя?

Факультет. Преподаватели

Началась моя студенческая жизнь. Первый курс я твердо решила не напрягаться, отдохнуть после школы, получать от жизни удовольствие, а учиться два раза в году во время сессий. К полной свободе было такое прекрасное дополнение — стипендия, очень маленькая, но на кино и капрон хватало.

Война только закончилась, город был сильно разрушен. корпуса университета разбросаны по всему городу. Первые два курса мы путешествовали между этими зданиями, за переменку успевали только дойти до трамвая и, естественно, вместо 90 минут занимались. 50–60. Полагающиеся нам знания, к примеру, по биологии, были на одну треть урезаны.

Наш факультет когда-то имел высокую планку преподавательского состава во главе с профессором Д. Н. Соболевым. Когда я училась, сын Соболева нам читал историческую геологию, профессор давно умер, и школа Соболева не чувствовалась.

В мое время было 4 профессора, из них 3 — на кафедре минералогии, по старшинству: С. П. Попов, К. Н. Савич-Заблоцкий, Л. И. Карякин, и на кафедре петрографии — Н. А. Ремизов. Были доценты братья Билыки в количестве трех на кафедре петрографии и литологии, не очень грамотные, но очень политически подкованные. Я помню, как они громили вейсманизм-морганизм. Стыдно было за них. Хотя свой предмет они знали и любили (а я нет). Общую геологию, геоморфологию читал преподаватель К. С. Усенко, доходчиво, но не талантливо. На кафедре палеонтологии было два доцента — завкафедрой А. Е. Юнгерман — блестящий преподаватель, палеозоолог, и Я. М. Коваль (в народе Палеояшка) — палеоботаник, читал очень неинтересно.

Деканом был Н. В. Логвиненко — по-своему личность легендарная: красивый, молодой, высокий, баскетболист, литолог, кандидат наук, из детдома и в наколках — якоря на руках. Секретарь деканата – немолодая, вероятно, старая дева, вся голова уложена щипцами, рот слегка набок, всей душой преданная очередному декану, студентов не любила, они ее — тоже. Логвиненко от нас очень быстро ушел в Харьковский горный институт, в дальнейшем он работал во ВСЕГЕИ, защитил докторскую, в своей области стал авторитетом.

Деканом нам назначили Г. М. Захарченко, он преподавал гидрогеологию — нудный предмет, а в исполнении декана — тоска зеленая. Уже после моего окончания случилась неприличная истории: Захарченко совратил какую-то студентку, подробности не знаю.

Предмет предметов тех времен, науку всех наук — основы марксизма-ленинизма – вела у нас супружеская пара. Жена — Клавдия Николаевна — читала лекции, муж вел семинары. Клавдия Николаевна превосходила супруга  по всем параметрам: рост, размер ноги и качество преподавания. Когда она читала лекцию, ее голубые глаза мечтательно смотрели куда-то, где стена напротив соединялась с потолком. Она была невредной, претензий у меня к ней не возникло. Но марксизм–ленинизм – единственный предмет, который приходилось учить не два раза в году, а каждую неделю. При этом без конца  конспектировать первоисточники — труды классиков марксизма-ленинизма, без них зачет не принимали.

Недалеко от главного корпуса находился кабинет марксизма-ленинизма, где мы и конспектировали. Мне там нравилось: тишина, чистота, у каждого — отдельный стол, чернила (никаких самописок, а тем более шариковых ручек в то время не было). На всех сессиях первым экзаменом шел какой-то марксизм: основы — на первом курсе, диалектический материализм, исторический материализм — на следующих курсах и т. д.

Так вот когда же появилась Светлана? Наверное, на первом курсе. Она с мамой Василисой Савишной жила у тетки недалеко от меня за Сумским базаром. Светланин отец был комендантом Щелковского аэродрома и расстрелян до войны. Света какое-то время жила у бабушки. Во время нашего знакомства Василиса Савишна работала где-то лаборанткой. Тетю звали Мусей, она была крупной женщиной, работала кассиршей в гастрономе на ул. Пушкинской. В холодные дни она ходила на работу в мужском ватном костюме. И заявляла: «Нечего стесняться в своем отечестве».

Первый обмен денег в моей жизни я пережила на первом курсе, кажется, в ноябре. Выдали стипендию, и осталось полдня, чтобы успеть ее оприходовать. Я купила два флакона одеколона «Ай-Петри», и мы с Майкой пошли и сфотографировались. Это моя лучшая фотография в жизни.

Гимнастика. Друзья. Немного о будущем

Самым значительным событием моих студенческих лет стал приход в спорт. Я, Майя, Люся, Света и еще несколько моих однокурсниц и одноклассниц стали заниматься спортивной гимнастикой. Наши тренеры –  два золотых человека, тоже супружеская пара — Валентина Осиповна и Георгий Владимирович, великое им спасибо! Они были настолько преданы своему делу, что не испугались, когда появились 18–19-летние бесформенные дылды неспортивного вида, и сделали из нас гимнасток. Когда я заканчивала университет, тренировалась уже по первому разряду. Верно, в то время гимнастика была значительно проще и легче, чем сейчас. Но у женщин в программе значилась высокая перекладина и параллельные брусья. Эти снаряды требуют большой физической силы.

Наши первые костюмы на тренировках – платья, а под ними — мужские тренировочные трико того времени, их выдавали на кафедре на тренировку. Купальники, чешки появились потом. Наше спортобщество называлось «Наука». Впоследствии его слили с «Трудовыми резервами», и это показалось  очень обидно, но по  счастью совпало с моим окончанием учебы. А в течение пяти лет, начиная с первого курса, мы каждой весной выступали на квалификационных соревнованиях под голубым флагом «Науки». Наше отношение к гимнастике нельзя назвать увлечением. Это был смысл жизни и всепоглощающая любовь, всё меркло, если была тренировка: лекции, экзамен, свидание.

Секция была университетская, и там у нас появилась компания хороших ребят-физматовцев, и там же я подружилась со Светой(фамилию изменю) Сергеевой, тоже физматовкой. Очень хороший, славный, открытый, добрый и отзывчивый человек. Она была одной из самых способных гимнасток. Была, потому что ее нет. Она вышла замуж за своего однокурсника, очень серенькую личность, а у нее были очень видные парни и много. Работали оба в Киеве в Академическом институте. У них две дочери. Но что-то не сложилось и в семье, и на работе.

У мужа появилась женщина. Дочери приняли сторону отца. Свету почему-то решили выселить. И на работе не признавали ее разработку. Всё это совпало с Чернобылем и, естественно, с перестройкой. Она начала болеть, кашляла как бы без причины. В то тяжелое время Света прислала мне сахар, мы перезванивались, она даже собиралась ко мне приехать. Потом перестала писать, и на мои письма я ни от кого не получила ответа. Всё это очень печально. 

Но произошло всё спустя полвека от того времени, когда самыми большими проблемами, а иногда и неприятностями, были осложнения с зачетами и экзаменами. А будущее представлялось пускай со сложностями, но светлым и счастливым, причем это как бы подразумевалось, всерьез об этом будущем не задумывались. Счастливая пора — молодость! Несмотря на совсем несчастливые годы — только кончилась война, проблемы бытовые, почти нищета, жизнь всё равно улыбалась и обещала радость. И теперь с грустью понимаешь, как мало удачно сложившихся судеб.

Когда я училась на первом курсе, из эвакуации вернулись мать, сестра и сын Г. В. Абуговой, которая в это время отбывала срок в лагере как чесировка. Деться им было абсолютно некуда, и они некоторое время жили у нас в нашей 18-метровой комнате. Расставлялись сундуки (в комнате стояло два больших сундука, один на другом), на них наши гости спали. Они запомнились очень несчастными, запуганными, бедными, кроме красавицы бабушки. Потом они получили какое-то жилье.

Танцы! И опять друзья

Тогда друзей и приятелей у меня было много. Я дружила с девочками из общежития, нашими сельскими, часто там бывала. Они были старше лет на пять, но всё равно что-то нас связывало. Ко мне ходили самые близкие подружки и то, когда родители были на работе. Одна комната, даже стульев – только четыре. Жили мы бедновато, поэтому в смысле угощения тоже не очень. Карамельки – и те не часто. Но в целом жизнь шла неплохо. Конечно, 17–20 лет — лучшая пора жизни, в нашем кругу её материальные стороны не были очень важны: было что-то — хорошо, не было — никто и не замечал.

На спорткафедре для нас, спортсменов, устраивали прекрасные вечера по поводу и без повода, просто танцы без всяких официальных и художественных частей. Мы их очень любили. Под радиолу и наши любимые пластинки. Большой зал, народу умеренно, все свои. Линда была уже не в моде. Танцевали вальс, фокстрот, в основном мое обожаемое танго. Танцевать любили и наши приятели физматовцы. Мы часто собирались просто потанцевать, не помню у кого, конечно, не у меня. Это был прошлый век, 60 лет назад, а все наши пластинки и до сих пор звучат. Слушали всего Лещенко на рентгеновских пленках, любили «Летят перелетные птицы» и много из военной лирики.

На факультете вечера тоже бывали по торжественным дням с официальной и художественной частями: довольно убогая самодеятельность, а потом – танцы. Конферансье — однозначно только Коля Решетняк: «Сочный, молочный, дальневосточный» и т. д., солдатский юмор все пять лет без изменений. Обязательно приглашали с биофака Майечку. Она училась когда-то балету и в розовой пачке танцевала польку Шопена, кто-то аккомпанировал на пианино. Всё это проходило в самой большой аудитории на факультете, было тесно и неинтересно. Эти вечера мы не любили, но всё равно не пропускали ни одного.

А вот университетские вечера организовывали замечательно!.. Обычно абонировалась опера с прекрасным концертом: главные вокалисты театра. Помню сопрано Софью Мостовую. Выступали и гастролеры, и лучшая университетская самодеятельность. На этих вечерах читал свои басни молодой Сергей Михалков, там я видела двадцатилетнюю Плисецкую с «Лебедем». Она возвращалась после Международного фестиваля молодежи и студентов, первого фестиваля, из Гаваны. И там же я впервые увидела и запомнила Юру Тесленко в роли Хлестакова.

Мы учились с Юрой на одном факультете, он на два курса моложе, а первокурсниками мы не интересовались. В Харькове Юра закончил аспирантуру по палеоботанике, с моей помощью устроился в СНИИГГИМС, достиг всего возможного: докторской степени, стал ученым секретарем, завотделом, даже директора замещал одно время. Потом переехал в Киев, где работал в системе академии, много и серьезно болел. В мае 2006 года Юра умер. Мы много лет в СНИИГГИМСе сидели в одной комнате. Он возглавлял отдел, очень умный, приятный, хороший, воспитанный человек, хороший ученый. Мы были в приятельских отношениях.

Рейки, карты, 2 тома минералогии

Первые две сессии, т. е. первый курс, я сдала без особых проблем, но не блестяще. Помню предметы для меня неприятные — кристаллографи и топографию. По первому был зачет, как-то обошлось. По топографии всё оказалось сложнее. Предмет очень тоскливый, требующий абсолютной точности и внимательности. Еще всё осложнялось практикой — две недели в лесопарке мы постигали топографические премудрости в виде топосъемки со всякими теодолитами и другими приборами.

Преподаватель – под стать предмету: в полувоенной форме, голос скрипучий, говорил кратко, отрывистыми фразами, голова бритая, как бильярдный шар, круглая. Курс поделили на группы, я в основном стояла с рейкой. Благодаря моим согруппникам я благополучно получила зачет. В моей группе старшей была Дина Ярош, очень серьезная красивая девочка, очень старательная, она на себя взяла всё самое сложное, спасибо ей.

Проработав всю жизнь в поле в безлюдных местах, я так и не умела не то что составить, а даже прочитать карту. Но мне и не нужно оказалось без меня обходились. Тем более из-за моих репрессированных родственников допуска мне не полагалось, а карты были секретные.

В общем, жизнь шла вполне счастливо. Жить было интересно, радостно. И по сравнению с предыдущими школьными годами очень благополучно.

Второй курс очень запомнился. Нам читали минералогию. Учебник состоял из двух томов по 500 страниц каждый и содержал описание минералов по группам в огромном количестве. Про каждый минерал нужно было знать его химическую формулу, его качества: цвет, блеск, побежалость, твердость, форму кристаллов, генезис, местонахождение и еще много чего. Но так как третий семестр я всё еще отдыхала после школы и радовалась жизни, т. е. в течение семестра я не учила минералы, то за 5 дней, данных на подготовку перед экзаменом, выучить это оказалось невозможным. Я пыталась, но в голове оставалась  сплошная каша.

Сдавала я профессору Карякину и несла такую ахинею: «Кварц аутигенного происхождения», т. е. воздушного, как, например, град. Лаборант кафедры Корней Григорьевич, который во время экзаменов всегда переживал за сдающего, был в предынфарктном состоянии от моих ответов. Конечно, я не сдала. Двенадцать дней каникул я зубрила минералогию и болела ангиной. Сдала я на честную тройку в последний день каникул и осталась со стипендией. Это была последняя тройка в моей жизни. Я начала учиться и училась хорошо, хотя по-прежнему жизнь была прекрасна и удивительна, и я не пропускала никаких хороших мероприятий. Полтора года я набирала темп и с четвертого курса уже шла с повышенной стипендией.

Палеонтология, аммониты, учёба идет в гору

Четвертый семестр — мое знакомство с палеонтологией. Зубрежки тоже было достаточно, да еще добавилась латынь, но это уже было мое. Читала палеонтологию Анна Ефимовна Юнгерман. Сильный специалист, хороший лектор, строгая, но веселая и остроумная, из стойких ленинцев, вроде папы моего, и пыталась нас сделать такими же. Анна Ефимовна возглавляла от партбюро работу комсомольской организации факультета, по ее инициативе факультетские комсомольские собрания начинались гимном демократической молодежи («Дети разных народов, мы мечтою о мире живём…»). Я была комсоргом группы на первом курсе, но очень быстро ушла от этого.

Палеоботанику читал Я. М. Коваль. На меня он нагонял тоску и дрему, о палеоботанике я имела очень приблизительные сведения, но сдавали один экзамен по палеозоологии и ботанике, и у меня всё сошло благополучно. Главное, что я извлекла из курса палеонтологии: аммониты — самая интересная и перспективная группа из всех нами выученных. И не ошиблась.

Я уже упоминала, что на первом курсе нам давали основы биологии. Очень сжато. Знаний по биологии у нас не получилось. И только во второй половине моей палеонтологической деятельности я поняла, какая это потрясающе интересная наука, и если бы начать сначала, я бы выбрала биологию совершенно сознательно. В работе я всё время была связана с биологией, что понятно: аммониты — вымершие животные, я шла на ощупь, открывала для себя истины, давно известные, и поражалась. ЗИН АН СССР время от времени проводил школы по головоногим моллюскам, современным и вымершим. Это было очень интересно и очень познавательно.

Военному делу девочкам полагалось обучаться три года, из нас готовили медсестер запаса. Но не доучили, военную подготовку нам отменили, никаких документов мы не получили. А жаль. Нам читали хирургию, фармакологию, внутренние болезни и т. д. Запомнились лекции по фармакологии. Такой сухой предмет, а прочитан был интересно. Все преподаватели, кроме фармаколога, ходили в военной форме: майоры, полковники — военные врачи, буквально прямо с фронта, война только кончилась.

От фармаколога я и услышала впервые о Чижевском и о влиянии на человека отрицательных ионов. Это на меня произвело впечатление и запомнилось. Через полвека у меня появился дома прибор, который вырабатывает ионы со знаком минус, т. н. люстра Чижевского, я ей очень доверяю.

Возвращаясь как-то с военной кафедры осенью в слякоть, в полупустом трамвае я услышала, как жалели какую-то девочку, которая потеряла галошу. Я пошарила глазами, не увидела, но посочувствовала этой девочке. Когда я вышла из трамвая, то выяснила, что эта девочка — я. А галоши были на туфли на высоком каблуке, впереди язычок, новые, блестели и очень мне нравились — прямо лаковые туфли. Конечно, я была огорчена.

Практика. Горы и немного моря

После второго курса у нас состоялась потрясающая практика по общей геологии. Под руководством Кирилла Степановича Усенко, который вел эту дисциплину, мы прошли по Военно-Сухумской дороге от начала и до конца. Теперь это заграница. Такой маршрут проходили студенты нашего факультета до войны, т. е. мы не первопроходцы, но после войны мы шли первыми.

Всё ошеломляло: горы, водопады, ущелья, озера, спуски и подъемы из последних сил. И при этом познавательная часть: геологические структуры, сдвиги, складки, разломы и т. д., а язык на плече от усталости. Провизию несли с собой, еще были карточки. На девочек приходилось по 5 кг — хлеб, пшено. А еще личные вещи и одеяло. Первую половину пути шли вверх. Постепенно начинали выкидывать продукты. Экипировка: у кого — тапочки, у кого — босоножки. Кроме меня. Мне мама купила горные ботинки ротофеллы, я очень их оценила, особенно когда шли по снегу.

На небольшом участке пути вместе с нами шли альпинисты, но не по дороге, а, как и положено альпинистам, по горам. Они были соответственно одеты и оснащены ледорубами, всё как полагается. Но от нас они отставали. Наверное, потому, что они шли профессионально, а мы — как шлось.

Маршрут наш складывался так: из Харькова поездом мы прибыли в Батал-Пашинск (Черкесск), потом были Невиномысская станица, Лабинская (теперь это города), были в Долине Нарзанов и мыли нарзаном ноги, несколько дней жили в Домбае. Конечно, он потряс нас красотой. Ничего подобного никто из нас не видел. Все корпуса в Домбае стояли в порядке, даже стекла в окнах не были разбиты. Видимо, война туда не дошла. И вообще, следов войны мы не встречали.

В Домбае кое-кто вместе с Усенко ходил на ледник и кто-то даже проваливался в трещину, но обошлось благополучно. Я приходила в себя после подъема. Потом был Домбайский перевал. Нереально красив. Сверкающие снега, два аквамариновых озера, ледниковые языки и темно-синее небо с темно-золотым солнцем. Солнце обжигало и сверху, и снизу, отражаясь от снега.

После Домбая начался спуск. длинный, но не крутой. Садились на фирн и ехали вниз. Когда набиралась скорость, рюкзаки летели впереди хозяев, и часто их опережало их содержимое. Было холодно ночевать, несмотря на огромные костры: горы, рядом снег. К тому же стало голодно. Помню одну ночевку недалеко от селения сванов. От холода я совсем не спала, и есть хотелось, а продукты уже кончилось. Рано утром пошли к сванам и не то купили, не то выменяли на что-то сколько-то рожков, наверное, третьего сорта и позавтракали своей небольшой компанией.

Все спустились благополучно и вскоре оказались в автобусе, потом пересели на катер и поплыли в Сухуми. Приплыли под вечер. Стоял июнь и к Сухуми можно было причаливать в темноте без огней — по запаху магнолий. Я потом не раз приезжала в Сухуми, но он стал совсем другим городом. У города, увиденного на практике, сохранялся особый колорит. Вот, наверное, Сухуми детства писателя Фазиля Искандера был таким. В 1946 году в городе не было отдыхающих диким способом, народу немного, только местные, очень много зелени, город чистый.

Мы выглядели тогда очень убого, плохо одеты, с минимальными деньгами, но нас никто в Сухуми не оскорбил пренебрежением. (Позже для геологов ввели форму, стоила она недорого, наши ребята приоделись). Город не был развращен курортниками.  На каждом углу недорого продавали косхалву или козинаки небольшими брусочками. Это было очень вкусно. Много маленьких ресторанчиков, похоже, частных, где замечательно красиво оформлено и вкусно кормили по доступной цене. Обязательно — минеральная вода.

Наш Яша Горелик заходил в такое заведение в рваной майке, садился и «Гарсон, стакан сельтерской!», и его обслуживали. Почти полвека спустя я побывала в Гудауте. Маленький и довольно грязный городок, весь в «дикарях» и других отдыхающих, но в нем чувствовалось то, что потом исчезло в Сухуми. Его лицо, что ли.

Пробыли мы в Сухуми дней пять, купались в Черном море и загорали. Многие в поезде по дороге домой могли лежать только на животе — сгорели до волдырей.

Третий курс. Математика, Золя, английский за себя и подругу

Итак, на третьем курсе я уже училась серьезно. И что интересно — на первом курсе семестр нам читали высшую математику. Читал замечательный дед, профессор Дармостук. Через год он, к сожалению, умер. На третьем курсе у нас был очень сложный предмет — физхимия. И высшую математику, и физхимию я понимала, мне было интересно, и я хорошо сдавала. Почему же в школе у меня были сплошные проблемы с математикой и физикой?

Достаточно полно и серьезно нам преподавали органическую химию с лабораторными отработками. Мне было неинтересно, но руководила лабораторными очень симпатичная женщина, к сожалению, имени не помню. Мы с ней дружили, и благодаря ей я прочла всего Золя. У нее сохранилось полное собрание. А с книгами было туго. Все годы у нас с Бородиной самой-самой книгой была «Два капитана». Мы многое оттуда знали наизусть – само запоминалось.

На третьем курсе нам читали политэкономию, сначала — капитализма, потом — социализма. Читала нам преподаватель с фамилией Рыбояд. Она и внешне отвечала фамилии. Но читала хорошо, интересно. Пока изучали капитализм, всё было логично и обосновано, и сдавать нетрудно. Когда начался социализм, пожалеть  стоило и лектора, и нас: приходилось зубрить какие-то недоказуемые положения вне логики.

Из геологических наук меня совсем не привлекала петрография, да еще в исполнении братьев Билыков — доцентов. Историческая геология нравилась. Я сидела теперь в первом ряду и очень честно писала конспекты. На экзамены я шла подготовленной: ни один билет не оставался невыученным.

С английским я химичила, потому что можно было. Англичанка – типичный старый гриб в вечной шляпке, ей были совершенно безразличны и мы, и наши знания. Все годы я на зачетах сдавала «Портрет Дориана Грея» за себя и за Майку. На третьем курсе я благополучно сдала госэкзамен по иностранному языку, всё благодаря тому же «Портрету…». У меня полная неспособность к языкам, начиная с русского: английский в своей жизни я учила трижды, по работе имела дело с английскими текстами, и всё безрезультатно.

На факультете был аспирант Владимир Петрович Макридин. Относительно молодой, разрядник-волейболист, фронтовик, до войны закончил наш факультет. Он вырос в крупного специалиста в масштабах СССР — палеобиогеографа, доктора, профессора. Он даже у нас в СНИИГИМСе читал курс по палеобиогеографии, что очень помогло нам тогда разобраться с палеобиофациями. С детства осталось его прозвище Леца, и за глаза мы его так и называли.

Практика в вишнёвом саду.  Ботинки – в плавание!

После третьего курса у нас была очень хорошая со всех точек зрения практика под руководством Лецы: что-то вроде съемки на Северном Донце. Леца готовил диссертацию, и начали мы с поисков аммонитов на каких-то выходах на задах какого-то села. Практически в вишневом саду. Помню, что погода была прекрасная, уже созрели вишни, значит был июль. Почему-то Оля Гнедаш ездила в Харьков, и мама с ней передала пирог с вишнями.

Стояли на квартире (в хате) у каких-то старичков, у них же и харчились, конечно, платили. Я там за эти дни на всю жизнь напилась простокваши. Как-то попросили бабушку к нашему возвращению на ужин сделать вареники с вишнями. Не сомневались, что вареники будут как дома. Приходим с приятными ожиданиями, а вареники — из ржаной муки, с косточками и без сахара.

Потом были на Донбассе, спускались в шахту, верно, неглубокую, где видели настоящий флиш — чередование морских и континентальных отложений, к последним были приурочены угольные пласты.

Много ли я почерпнула из этой практики — едва ли, но усекла, что аммониты — вещь очень стоящая, и большая удача найти аммонит. На эту практику я опять взяла свои ротофеллы. А ведь теплынь. Ходили в сарафанах и тапочках. Они были совершенно не нужны. Мне смертельно надоело таскать ботинки в рюкзаке. Я начала их оставлять, и каждый раз кто-нибудь мне их приносил. В конце концов я их отправила в плавание по какой-то маленькой речухе.

Из сильных впечатлений на всю жизнь — сидели мы на каких-то мостках над маленькой речкой, я была в сарафане, и кто-то из наших мальчиков (идиот!) повесил мне на шею живого ужа. Для меня любая змея — дикий страх, и потом я же не знала, что это безвредный уж.

Эта практика, конечно, была не такая живописная, как на Кавказе, но очень симпатичная: нетрудная, хорошие условия бытовые, в общем, сытная и очень веселая. Завершилась практика морем, на этот раз Азовским, в Мариуполе. Опять дней пять мы купались, загорали, и в финале был банкет с флягой мороженого и не только. Утром не все мальчики могли принять вертикальное положение. Обратно ехали в общем вагоне долго и нудно. Деньги кончились, нас подкармливали попутчики.

Две женские истории

В 1947 году вернулась из лагеря мя тётя Лида и, кажется, без предупреждения. В выходной я откуда-то пришла домой, а дома очень счастливая мама пьет чай с какой-то женщиной. Я не сразу поняла, кто эта женщина. Лиде было всего-навсего 42 года. Она была еще молодая женщина и совсем неплохо выглядела. Только из блондинки стала шатенкой. На ушах были накручены косы. Некоторое время она жила у нас.

Потом ей было предписано жить где-то в районе в Харьковской области. Она часто приезжала к нам. Через какое-то время к ней приехал ее лагерный муж, тихий симпатичный Василий. Очень быстро их снова сослали в разные места, и больше они не встречались. Лиду отправили сначала в Кировскую область, потом — в Красноярский, край в Богучанский район.

В Южном поселке я побывала еще несколько раз, один раз — с Майей и один раз бездарно работала в лагере пионервожатой. После Южного через 9 месяцев у Майи родился сын. Папа — наш студент Олег Погодин (имя и фамилия изменены), который очень напористо ухаживал и, как выяснилось, небезуспешно. Он был, что называется, приблатненный, пижонистый, развинченный, хорошо одет, неумный и уж, конечно, не интеллигент.

Папа у него – номенклатура, мама — домохозяйка, симпатичная женщина, она очень приветствовала его дружбу с Майей, боялась, что он окончательно свяжется со своими блатными. А у Майи еще со школьных времен был официальный жених из артспецшколы, после окончания которой учился в высшем военном училище в Калининграде, парень из интеллигентной семьи, его мама работала в Харькове заврайоно.

Всё было как полагается: письма, фотографии, он приезжал в отпуск.  Нравился Майиным родителям и подходил как зять. Майкин папа служил кадровым офицером, мама домохозяйка, типичная семья военного. Дочери, Майя и её  сестра Ада, воспитывались очень строго. Всю зиму Майя на переменках выходила, прикрываясь моей муфтой (муфты были в моде), и ела по четыре бутерброда в буфете. Гимнастику, конечно, бросила. Она молчала, я ни о чем не догадывалась, только удивлялась количеству бутербродов. Родителям она сказать не решалась. Когда скрывать уже было нельзя, она вскрыла себе вены, спасла ее сестра.
 
Их поженили и поселили на кухне у Майи. Бедный жених, ничего не зная, в очередной отпуск явился с визитом, а его скромная, обидчивая и такая любимая невеста была уже на восьмом месяце...

В положенное время родился ребёнок. Хорошая жизнь у Майи на этом закончилась. Мы с ней разошлись: у нас стали разные жизни. После окончания университета они уехали в Закарпатье в экспедицию. Я с Майей больше не виделась, но знаю, что муж начал пить (для полевой экспедиции это нормально). Между собой они жили плохо. Погодин во всех смыслах — непорядочный человек, но оказался достаточно успешным карьеристом.

Геология с идеологией

Четвертый курс. Инженерная геология — нудная, трудная, неинтересная. Читал хороший специалист, но плохой лектор по прозвищу Таракан из-за выпученных глаз и торчащих усов. Несмотря на мою серьезность к тому времени, конспекты по этой геологии я писала, но учить не учила, потому что тоска зеленая. На экзамене каждый вопрос в билете при сдаче я начинала с того, что «в послевоенные годы под мудрым руководством товарища Сталина мы успешно восстанавливаем…» и т. д., приплетала сталинскую статью «О вопросах языкознания», которую мы знали наизусть, а затем в связи с этим — актуальность инженерной геологии и т. д. В общем, Макаренко ниже четверки поставить мне просто не мог.

На этом экзамене честный и хорошо знающий Алеша Отрешко после того, как ему преподаватель тоже поставил четверку, от обиды и возмущения просветил Таракана, что честно сдавал он один, а остальные списывали со шпаргалок или прямо из учебника. Нехороший поступок, но Алешу можно было понять. Хуже инженерной геологии была гидрогеология. Читал декан Захарченко. Пришлось не только писать конспекты, но и учить.

В восьмом семестре нам читался курс геохимии, кафедра минералогии. Но предмет интересный и незубрильный. Были логические связи, т. е. можно было соображать. Вел курс Сергей Платонович Попов, восьмидесяти лет от роду. Маленький, замшелый, некрасивый, даже уродливый, но видный ученый, автор крупных монографий. Предмет знал блестяще. Всё остальное у него в голове смешалось. Он, например, каждый год пытался выписать какую-то белогвардейскую газету.

На факультете, да и в университете, к нему относились хорошо и не выдавали его политические склонности. Учитывая особенности профессора Попова и чрезвычайную занятость студентов: кино, тренировки и просто поспать, на лекции по геохимии ходили по очереди по несколько человек. Замечал ли он это — не знаю, но лекцию отчитывал честно. Когда я сдавала геохимию, я считала, что я хорошо подготовилась. И действительно, получила пятерку, но Сергей Платонович ассистенту сказал: «Вот она минералогии не знает, но зато знает химию, а другие — ни того, ни другого». Несмотря на всю древность, так узреть. Спасибо моей школьной химичке Ольге Николаевне.

Впоследствии Сергей Платонович стал у меня руководителем дипломной работы. Я бывала у него дома. Мы жили почти рядом. Меня многое удивляло: у него была молодая жена (я потом узнала, что он был богатым человеком), странная личность — его сын, который носил отца на закорках, когда тот уже не мог ходить по старости, дешевые карамельки, которыми угощали гостей.

На 4 курсе я тесно сошлась со Светой Половневой. Я о ней уже вспоминала. У моих подруг началась другая жизнь: у Майи муж, сын; Света Бородина очень увлеклась Витей Коганом – он сложный человек, неординарный. Отец у Вити погиб в 1937 году, мама осталась пламенной коммунисткой и дружила с А. Е. Юнгерман. Витя ударился в сионизм. Впоследствии он эмигрировал в Израиль, как геолог себя там не нашел и уехал в ЮАР. Его долго не выпускали из СССР, т. к. был засекречен. Года три он проработал сварщиком.

У меня появилась какая-то физматовская компания мальчиков со Светой и без нее. Но все эти отношения длились недолго: я была геологом, а они — элита университета, мы разговаривали на разных языках. Я как-то одну физматовку спросила, понравилась ли ей «Летучая мышь» — шел блестящий трофейный фильм. Она посмотрела на меня с глубоким сожалением. Половнева мне объяснила потом, что Штраус не котируется. очень легкомысленный. Но дураки среди элиты тоже были. Например, один кратковременный мой ухажер. сын известного физика. высокий, интересный, баскетболист, но не очень умный..

Четвертый курс. 4 месяца на буровой

После 4 курса предстояла преддипломная практика. Я шла по кафедре палеонтологии, но попала вместе со Светой Бородиной на карстовое месторождение бокситов в Восточных Мугоджарах в Западном Казахстане. Вместе со Светой Бородиной. Это была стационарная разведочная буровая Талдык-Ащесайская экспедиция от Акмолинского треста. Большая, круглогодичная, на 180 человек. Бурение ручное и механическое. Природа очень убогая, мелкосопочник, без деревьев. Жили в землянках и палатках. Народ очень разный, вплоть до беглых уголовников. С высшим образованием – начальник Шпак и геолог (фамилии не помню). Была еще Маша, техник-геолог, из Киева.

Шпак был личностью необычной: златоволосый бородач с трагическими ярко-синими глазами. Его бросила первая жена, тоже красавица. От отчаяния он женился на дурнушке. Она была беременная, влюбленная и очень счастливая. Нам, молодым, жена его казалась — хуже не бывает. Шпак со скрипкой уходил в сопки и там выплескивал душу.

Разведывался участок между двумя маленькими речками Талдык и Ащесай. В первой была вода, вторая была абсолютно сухая — русло, засыпанное песком. Провели мы там больше 4-х месяцев. Как мы туда приехали и как добирались до места — не помню. Оформили нас старшими коллекторами. Теперь такой должности — коллектор — нет. А жаль. Это была неплохая практика во всех смыслах. Я впервые столкнулась с производством, с бурением, керном, шурфами, первичной документацией и очень четко поняла — не дай бог попасть вот в такую стационарную партию. Это заживо похоронить себя. Платили там, видимо, неплохо. Работали семьями: отец шурфовщик и две дочери воротовщицы.
Помню, как к нам приезжал Александр Леонидович Яншин. Еще не академик, наверное, кандидат. Он, видимо, курировал работы по бокситам от Москвы или от ВСЕГЕИ (Ленинград).

Был у нас мастер механического бурения Коля, очень похожий на Петьку чапаевского, знаменитый мастер — лучший по министерству. Он свои рекорды достигал тем, что бурил на воде, а не на глинистом растворе, и гробил станок за станком. Марка станка была, кажется, ЗИФ 150 или 156. Конечно, все это знали. И может быть, он не сам до этого додумался.

Шурфовщиком работал парень, который пережил блокаду в Ленинграде. Вполне приличный, неглупый, симпатичный человек. Толстый, мощный и сдвинутый после голода на тему еды. Ел всё и всегда. Видимо, чувство сытости у него было притуплено. Спокойно выпивал банку растопленного от жары сливочного масла, причем не очень свежего, как воду. Всякую живность ел, которая там водилась — змей, сурков.

Я как-то документировала его шурф, разговаривали. Он твердо был убежден: после шестидесяти всех — на колбасу. «И тебя тоже?» «И меня, конечно». У него не было совсем зубов, совершенно гладкие десны. При нас он женился на славной девушке, ездил в город, вставил зубы, вся партия переживала. Но всё быстро кончилось. Блокада его не отпускала в нормальную жизнь.

В землянке блохи, в палатке змеи, а кругом волки

Вначале мы поселились в землянке со Светой, но из-за блох очень быстро ушли в многоместную палатку на 10 человек. На территории оказалось полно змей. Как-то утром через лежащих в нашей палатке женщин переползла огромная, толщиной в руку, змея. Все замерли. Она только проползла, никого не тронула. Были рыжие косматые тарантулы,  сурки, тушканчики и волки. Волков, слава богу, не видела ни разу.

В первой половине лета был голод. Даже десны начали кровоточить. На всю экспедицию готовила одна повариха, они менялись очень часто, не умели готовить и были грязнухами. Мастеров бурения и ИТР как-то и чем-то кормили жены, все остальные были вынуждены есть в столовой, на складе продуктов не было. Никакого жилья близко не было. Верно, очень редко откуда-то приходили казашки и продавали колобки курта — это такой сыр и довольно вкусный, но тоже грязный. Самое безобидное, что в нем находили — волосы.

Иногда Шпак вывозил партию на машинах в аул после зарплаты на целый день. Купить там было абсолютно нечего, кроме выпивки, и мужчины отводили душу. В партии же пьянства не было совершенно. К концу нашего пребывания Шпак из Акмолинска привез машину арбузов. Вот тут-то мы отъелись: шли на склад втроем, приносили сколько могли, съедали, отлеживались, часа через 2–3 шли за следующей порцией. В Харьков я вернулась просто толстая.

Как-то дядя Петя, из беглых уголовников, бывший питерец, а сидел вроде за убийство, стоял передо мной на коленях, просил отдать ему флакон одеколона. Душа горела. Конечно, я отдала. Письма наши домой вскрывали. У нас со Светланой нашлось там по приятелю, по должности — младшие коллекторы: у меня — Васька Малин, у Светы — Гришка Татарин, студенты техникума, тоже на практике. Для того общества это достаточно приличные ребята. У Васи дежурная  острота была: «Спасибо товарищу Малину (вместо Сталину) за наше счастливое детство».

Однажды мы с ним пошли документировать ручное бурение, где мастером был дядя Петя. Пошли после обеда, нашли легко. Хотя там ландшафт как в тундре — всё кругом видно далеко и всё одинаковое. Встретили нас хорошо, напоили чаем с рафинадом — царское угощение. Кончили работу и пошли обратно в лагерь. А темнеет там мгновенно. Мы заблудились. Ну, во-первых, холодно, во-вторых, страшно, все-таки волки. Я думаю, что Вася боялся больше меня. Хорошо, небо было звездное.

Я никогда ничего не понимала и не понимаю в звездах. А тут по звездам я сориентировалась: я помнила, как созвездие, напоминающее рог изобилия, располагалось относительно нашей главной лагерной дороги, и благодаря звездам около трех ночи мы вышли к лагерю. Все спали, никто нас не ждал и не искал. Но никому и в голову не пришло, что, мол, мы не просто так задержались. А волки, видимо, летом сыты, мы их не заинтересовали.

Месяца за полтора до нашего отъезда домой мы со Светой переехали в маленькую палатку, где жили втроем с еще одним младшим коллектором Луизой, очень похожей на актрису Машную. Она была из местных, кажется, сирота и жила у своего дяди-геолога в Актюбинске. Славная девочка, мы подружились.

Буровая – Акмолинск – Москва

Воду в партию привозили цистернами с реки Талдык, шириной около 4 метров, но глубокой. До реки было около 5 километров. На эти цистерны, абсолютно гладкие, мы как-то чуть ли не ложились и ездили мыться и стирать. Машины неслись на полной скорости, и как обошлось без несчастных случаев? И главное, никто не запрещал, т. е. техника безопасности была на нуле.

Были в партии лошади. Однажды я первый раз в жизни без седла поехала на реку и возвращалась верхом в мокром купальнике. Да еще на обратном пути змея переползла дорогу, лошадь среагировала. После этой поездки я недели две не могла нормально ходить.

Как-то я решила посмотреть речку Аще-Сай. Уговорила Луизу пойти. Был очень жаркий день. Идти пришлось около 4 километров. Воды с собой не взяли. Шли и мечтали, что вот придем, напьемся, выкупаемся. Пришли. Абсолютно сухое русло, до половины засыпанное песком. Как тарелка с песком. Поплелись обратно. Случайно вышли на не очень близких наших соседей — партию на золото. Так вот, я выпила три четверти ведра воды!

Бурили в три смены. Естественно, документировать нужно было каждую. Ночная начиналась в 12 часов. В сентябре ночи стали холодными. До буровой примерно 1,5–2 километра. Идешь по дороге в кромешной тьме. Косы (а у меня были косы) бьют по плащу, а впечатление, что сзади кто- то крадется, может быть, волк догоняет. И всю ночь на копре от спуска до подъема снаряда со сном борешься. А ведь копер ходуном ходил и грохот. Вот что значит 20 лет.

Партия работала на карстовом месторождении бокситов: в известняках образовывались крупные полости — карсты, заполненные каолиновыми шелковистыми глинами очень красивых цветов, в которых встречались бокситы от глинистого до каменистого. Глины были палевые, сиреневые, красные, мясокрасные, бордовые, шоколадные. Это типичные континентальные образования юрского возраста, в которых аммонитов быть не может. Набрала я четыре больших ящика образцов глин и бокситов, и диплом у меня был чисто литологический.

В октябре меня, Свету и Луизу грузовой машиной со всеми ящиками отправили в Акмолинск. Около недели мы жили у Луизиных родственников. Дядя был еще в поле. Нас очень радушно встретила его жена, красивая молодая женщина, которая просто погибала от тоски в этом Акмолинске. Она не работала из-за ребенка. Мы для нее были подарком. Днем мы со Светланой сидели в фондах, ночами она нам рассказывала… Свежие люди. Конечно, в этом Акмолинске тоска была смертная. Захолустный, грязный маленький городок, даже без кинотеатра. Самое шикарное место – клуб железнодорожников — т. н. «железка». И я четко усекла — назначение на работу нужно постараться получить в большой город.

Из Акмолинска мы поездом, общим вагоном, на третьих полках отбыли со Светой в Москву. Поезд был проходящий, садились ночью с нашими неподъемными ящиками. Проводники-казахи сразу начали к нам проявлять повышенный интерес. Ехали трое суток и спали, наверное, на голых полках. В Москве ящики сдали багажом, а сами поехали под Москву к Светланиным родственникам. Денег у меня была огромная сумма — 5000 рублей. Для сравнения: повышенная стипендия — 400 рублей. Таких денег у меня никогда не было. Привезти деньги домой мне в голову не приходило.

Привезла я 200 рублей. Остальное спустила исключительно бездарно: 4 флакона «Красной Москвы», коньки с ботинками, которые были мне малы, черная комбинация и какой-то отрез. Был октябрь, вторая половина, дождливо… Я ходила по Москве в тапочках на лосиной подошве. Когда такая подошва намокает, становится очень скользкой, вот я и ходила как по льду в Светланином байковом клетчатом халате, а сверху — страшный-престрашный плащ. Но как-то всё это меня не смущало.

Диплом. Планы на будущее

Мама, конечно, очень огорчилась моим беспутством с деньгами. На оставшиеся купила мне чешские боты, тогда очень модные. И маму поразил мой растолстевший вид после арбузов. Все студенческие годы в связи с гимнастикой я была худой. Начала срочно худеть: диплом дипломом, но гимнастика оставалась важнее всего.

Начался диплом. Утвердили тему «Генезис Талдык-Ащесайского месторождения бокситов» и руководителя — Сергея Платоновича Попова. Диплом я писала на кафедре минералогии. Описывала шлифы, делала химические анализы. Для обоснования генезиса я выбрала теорию Тучана – Кишпатича и попала в яблочко. Но не случайно, а обдуманно.

Оформили мне весь диплом в мамином институте: мама напечатала текст, карты сделали профессиональные картографы, он был красиво переплетен в три тома, и очень хорошо и солидно выглядел. Защитилась я на четверку, так оценил меня мой руководитель, и сразу получила приглашение от Логвиненко в аспирантуру в Горный институт.

Я не хотела оставаться в Харькове, и когда мне объяснили, что пятый пункт в моей анкете не соответствует требованиям, предъявляемым аспиранту на Украине, я была довольна. Где-то посреди года я написала главному геологу ЗСГУ (Западно-Сибирского Геологического управления) в Новосибирск с просьбой послать на меня запрос в Мингео. Иван Николаевич Звонарев послал (много позже мы с ним работали вместе в СНИИГГИМСе в одном подразделении). В министерстве всё перепутали,  но об этом чуть позже.

Новый 1951-й год я встречала дома с родителями, чем доставила им большую радость. Я получила стипендию, была при деньгах и в гастрономе на ул. Сумской напротив знаменитого памятника Шевченко, который даже немцы не тронули, ни единой царапины на памятнике нет, купила семгу, хороший сыр, ветчину и «Малагу». Пила это вино один раз в жизни и помню до сих пор.

Как бы там ни было, я уже уверенно стояла на ногах. На определенные вещи у меня были твердые и определенные взгляды и, может быть, не совсем четкие, но планы. Хотя и комплексов хватало.

Маму время от времени вызывали в органы и задавали дурацкие вопросы. Я не знаю, что по этому поводу думал папа. Возможно, пытались выяснить, нет ли каких-нибудь связей с Милой. Она до войны уехала в Германию к мужу, и никаких сведений со времени ее отъезда у нас о ней, конечно, не было. Эти вызовы мамы в КГБ нужно было пережить. (Информацию нашли позже, Мила была арестована и, наверное, погибла.)

Потом вопрос национальности. Я отличалась от Антоновой, Бородиной — я была Бриккер, и в этом заключалась моя неполноценность. По совету папы я почему-то несколько раз получала временный паспорт. Национальность я выбрала сразу мамину, и это было вполне логично: у нас русская семья. Я не уверена, но по нечетким воспоминаниям бабушка Валя по секрету в Нижнем меня крестила.

Пятый курс протекал спокойно. Были совсем свободные библиотечные дни. Стипендия повышенная — хоть и небольшие, но деньги, я была нормально одета. И, конечно, гимнастика.

После 5 курса я опять побывала в поселке Южном, в доме отдыха научных работников, т. е. в том же, в котором я была после окончания школы. Всё было хорошо, танцевала я, наверное, меньше. И опять у меня случился роман с нашим университетским физматовцем с редкой фамилией, которую я встретила полвека спустя в американском рассказе Довлатова.  На курс моложе меня, т. е. еще студент, хороший интеллигентный мальчик. С моей стороны ничего не было, а с его стороны это приняло слишком серьезное направление. По возвращении в город до моего отъезда в Новосибирск он часто приходил ко мне домой и даже провожать на вокзал пришел.

В конце 5-го курса Светлана и Витя Коган поженились ненадолго (о его судьбе я уже рассказывала). И, наверное, Светлане повезло: Витя талантливый, но  трудный человек. Однако тогда для Светы это стало очень большим горем. Довольно поздно она вышла замуж за директора Ленинградского института Галургии почти вдвое старше себя, которого она очень любила и была счастлива. Звали его Афанасий Евменович по фамилии Ходьков.

Владивосток? Нет, все-таки, Новосибирск

Перед защитой дипломов после госэкзаменов состоялось распределение на работу. Приехали два референта из Мингео. Вначале распределялись отличники — у них было право выбора. В их число вошла и я. Но на меня  пришел запрос из Владивостока. В министерстве перепутали города.

Когда  я услыхала: «Владивосток», у меня подкосились ноги. Новосибирск, конечно, не рядом с Харьковом, но на полпути до Владивостока. Видя мое отчаяние, один из референтов предложил мне Новосибирск, но не управление, куда я писала, а трест «ЗапСибнефтегеологию». Он мне сказал, что трест — очень молодая организация, буквально еще создается, кадры им нужны. Я с радостью согласилась. И всё получилось к лучшему. В управлении не было мезозоя и, стало быть, не было аммонитов.

Потом защита диплома, выпускной банкет в ресторане «Динамо» в парке Горького. Я помню свое выпускное платье из синего искусственного креп-жоржета. И туфли в тон. На банкете мне было невесело: здесь мы одно целое — пятый курс геологического факультета ХГУ, а на следующий день уже не будет этого. Каждый сам по себе.

Верно, потом мы встречались каждую круглую дату. В Харькове осталось человек десять, потом еще народ вернулся.  И интересно — мы очень разные, разновозрастные и, в общем, не близкие между собой люди, но эти пять лет нас сделали «нашими», и стали мы «мы» на всю жизнь. Пять лет мы жили одной жизнью. Наверное, тот, кому посчастливилось учиться от начала до конца в одной школе, это хорошо понимает.

Подружки мои рванули на запад: Светлана и Майя с мужем получили назначения в Карпаты на соляные купола. С Майей я больше никогда не виделась. Светлана после второго замужества переехала в Ленинград, и мы с ней часто встречались. Я не раз у нее останавливалась, один раз она была в Новосибирске.

Моя жизнь с родителями кончилась. Я выходила в самостоятельную, совершенно незнакомую жизнь, но что значит молодость — я не боялась будущего.

(Продолжение следует)