Горячие игры холодных сердец. Глава 55

                Глава пятьдесят пятая

   Сообщений было два. Первое пришло в 15:13; второе – чуть позже – в 15:54 – в то время, когда он, развалившись, нога на ногу, восседал в мягком кресле в особняке миловидной хозяйки, наслаждаясь вкусом дорогого шампанского, да лицезрея прелести вульгарно-надменной особы, которую, в ближайшее время решил подразнить в личке.
   «Лапусик, привет, – читал он с ухмылкой на лице. – Симпатюлька. Таким я тебя и увидела в первый раз и потеряла голову. Ну, иди же ко мне, Любимый. Обниму тебя, мой Лапочка. Хотела позвонить тебе, но знаю, что не возьмёшь трубку, да и не хотела отвлекать, подумала, может ты снова начал писать. Пиши. Вдохновения тебе, Любимка». Прочитав этот текст, написанный, возможно, в порыве страсти и отчаяния, что в данный момент не задело в его душе ни одной мало-мальски чувственной струнки, а наоборот – заставило испытать ещё большее отвращение, ведь точно так же, она могла писать и другим своим фаворитам, – он приступил ко второму сообщению.   
   «Ну, хватит дуться, ты же мужчина, а не капризный мальчик, – писала Вера, уже не так восторженно; что-то изменилось за те сорок минут, разделявших первое сообщение от второго. – Не хочешь – так прямо и скажи, чтобы я отстала. Скажи! И тогда я от тебя отстану. Только подумай прежде чем меня оттолкнуть».
   Усмехнувшись, он посмотрел на часы. Было 17:07. Отвечать он не стал; так прочно засевшая в нём тупая амбиция, вынудила его промолчать, а грызущая сознание ревность (плоды которой находились сейчас в лежавшей перед ним папке) заставила закрыть страницу лички и выйти на страницу Ирины Смольяниновой. Испытывая чувство презрения и к этой особе, он, желая подразнить её, наводил курсор на названия её стихов, и, один за другим «открывал» их, делая это машинально, словно пребывал в состоянии гипноза. Спустя минуту список её читателей так и кишел только одним его именем, заполнив целую страницу. Он уже собрался «отметиться» и рецензией, и сделал бы это, но в голове не было ни одной мысли – они были словно стёрты чьей-то безжалостной рукой. В личку пришло ещё сообщение. Снова писала Вера. «Не читаешь, игноришь. Хорошо, я пойду другим путём. Не хочешь в личке отвечать? Напишу прилюдно. Ты меня знаешь. Но это уже будет на разрыв! Полнейший! Навсегда! Тогда прилюдно скажу. Меня уже не остановить». Этот текст был отправлен в 17:14. Видимо, она отследила его имя в списке авторов, которые сейчас были на портале.
   Это сообщение он так же оставил без ответа – уже намеренно; было интересно: осуществит она угрозу, или это только трёп, в чём он нисколько не сомневался; ей было невыгодно показывать, что кого-то она выделяет особо,– это могло навредить её репутации здесь. У Веры было хорошо выработанное чувство собственного достоинства; ей льстило это чрезмерное внимание со стороны тех, кто ежедневно торчал на её странице, восхищаясь её произведениями – это доказывали и рецензии; в день она получала их «пачками». А может, это делалась совсем по другой причине, далёкой от той, что лежала на поверхности; возможно, в этом почитании было сокрыто что-то, что могли знать лишь немногие, среди которых были  т е   л ю д и –  далёкие от литературы. Возможно – думал он – под видом писателя, она ведёт какую-то хорошо организованную игру, связанную с чем-то конкретным, не имеющим ничего общего с литературой, а эти, так называемые рецензенты – есть главное действующее звено в этой игре. На эту мысль его навели полученные от «графини» листы с распечатки рецензий. Помимо уже знакомых имён, появились и доселе ему не встречавшиеся – это некая Валерия Кратышкина, и таинственный Джеймс. Кто они? Багамские контрабандисты с Норманс-Кей? А что означал этот перечень книг? многие, из которых не имели ничего общего с бестселлерами, да, к тому же судя по объёму – скучные и неинтересные – это он узнал прогуглив некоторые из названий – все они были за шестьсот и более страниц. В таких книгах обычно «прячут» оружие в фильмах про гангстеров; правда, чаще используя для этого Библию. Он вспомнил: Смольянинова упомянула, что некая Лера Карповна владеет в городе агенством по найму прислуги. Можно было бы в другой раз поинтересоваться, где это агенство находится и, что там за прислуга. Слово «прислуга», так прочно засевшее в его голове с хозяйкой поместья и её пренебрежительным отношением к той молоденькой служанке, вдруг навело на неожиданно промелькнувшую мысль о недавнем упоминании Марии (или Марины) Завьяловой – исчезнувшей  три года назад.
   Эта мысль потонула в звоне телефонного звонка. Словно какая-то таинственная сила вмешалась, заставив его прекратить размышления, дабы не добраться до сути и установить её. Звонок снова ворвался так неожиданно, что Данилов, вскрикнув – дёрнулся, все мысли разом покинули его. Этот звон, заглушая всё вокруг, барабанной дробью проникал внутрь и с каждым разом Данилов всё больше и больше чувствовал накатывавшее на него раздражение. Надо было успокоиться и перестать мучить себя – это всё равно ни к чему не привело бы – кроме как к очередному припадку, что частенько накатывали на него в такие моменты. Затаившись в кресле, он ждал. Прошло около двух минут, когда звон, наконец, прекратился и он смог успокоиться. Медленно, будто боясь «разбудить» телефонный аппарат, он поднялся из кресла, наскоро оделся и пошёл вниз – надо было выпить крепкого кофе и немного перекусить.
   В зале в этот час (была половина седьмого вечера) царила тишина и спокойствие, только бармен за стойкой и работник столовой – расположившись за одним из столиков, – грустили в преддверии предстоящей суеты, которая начнётся здесь, когда настанет время ужина и постояльцы снова атакуют это пока ещё дремлющее в тиши помещение. Данилов заказал кофе и лёгкую закуску на ужин, съев всё в одно мгновение, словно пережитое за день возбудило в нём аппетит, а может, он просто проголодался. Кофе же попивал медленно – смакуя его мелкими глотками как аристократ в ресторане «Ля Каза» на улице Дзампьери; иногда полоща полость рта, как  винодел-любитель с окрестностей Бужеваля.
   Покончив с ужином, он вернулся в номер, дивясь тому, что никто из знакомых постояльцев не встретился; даже доктор куда-то исчез, а ещё недавно, он так рьяно пытался что-то ему сказать, но Данилов никак не хотел выслушивать его любовные бредни – хватало и своих.
   Те мысли, что преследовали его пару часов назад, снова вернулись, когда он вновь опустился в кресло напротив ноутбука и разбросанных на столе бумаг, – они словно накинули на него свою холодную сеть, в которой он забарахтался как пойманный в силки карась; и, чтобы в будущем, не стать главным фаворитом в её свите, он и принял сейчас то – единственно правильное (как он считал) решение – порвать с ней: найти лазейку из этой сети и обрести, наконец, долгожданную свободу. Лазейкой же были три листа лежавшие перед ним на столе, – но стоило снова коснуться их – они как раскалённое железо жгли ему руки. Неизвестно ещё, в какие «заоблачные дали» занесёт его дальнейшее общение с Верой, ибо она, действительно, была чересчур таинственна и непредсказуема, чтобы и дальше продолжать с ней эту глупую игру. Игру в любовь. Так в его голове снова начался бурный ассоциативный процесс: одна мысль рождала другую, ещё более мрачную.   
   Чтобы больше не мучить себя, загоняя в тупик противоречивых чувств, он перевернул лист чистой стороной и принялся выводить на нём стихотворные строфы, решая таким образом успокоиться, не забывая время от времени прикладываться к бутылке, что стояла перед ним на столе.
   «Гул поездов затих – вокзал распахнул двери, может, получится стих из этой волнующей трели» – аккуратно выписывал он в столбик эти вырывавшиеся из его подсознания строфы, иногда замирая, будто задумавшись. «А может быть всё ерунда, подаренная на мгновенье. Пусть вдаль умчат поезда, имя моё – Забвенье…» – складывал он дальше – вычёркивая и записывая снова.
   Пока он писал, телефон звонил ещё несколько раз, с пятиминутными перерывами, потом затих. Делая вид, что не слышит, он продолжал писать – упорно и сосредоточенно, словно делал это себе назло, периодически выходя на свою страницу, ожидая, когда Вера отправит очередное сообщение, но она не торопилась – будто выжидала. Так прошло около часа. Часы показывали половину девятого. Вечерний сумрак охватил комнату, стало прохладно – поленья в камине догорели, и он с сожалением отметил, что новых никто не бросил – значит, пока он отсутствовал, мальчишка, обслуживающий номера не заходил; обычно он делал это утром и вечером – когда Данилов покидал номер. Видимо, ему было стыдно за тот случай – подумал Данилов, вновь испытывая возбуждение от мысли: как тонкое бельё «мадам генеральши» обтягивает маленькую попку юного обормота. 
   Наконец, отложив ручку, он повернулся и бросил взгляд на каминную полку, где лежала фоторамка; снимок он не видел, и его разбирало любопытство: не поменяли ли фотографию. Он медленно приподнялся, но послышавшиеся из коридора торопливые шаги, а затем глухой стук в дверь, – заставили его от неожиданности вздрогнуть и снова упасть в кресло. Стук повторился ещё несколько раз – громкий, торопливый, настойчивый.
   – Открыто, – крикнул Данилов, пытаясь, справится с головокружением, вызванным то ли волнением, то ли выпитым за вечер алкоголем.
   Дверь медленно, словно её открывал ребёнок – распахнулась; на пороге показалась едва заметная в полумраке женская фигурка, облачённая в длинную, до самых пят шубу; лицо гостьи было окрашено чувством смущения и неловкости, как если бы она ошиблась дверью, и теперь не решалась уйти. Данилов обратил внимание на её глаза: они смотрели куда-то вперёд, мимо него, они казались остекленевшими, но при этом в них ясно ощущался тот блеск, который свойствен хищнику выслеживающему добычу в сумерках ночи.
   – Вы один? – услышал он быстро произнесённый вопрос чуть надтреснутым голосом, словно говорившая нервничала или была чем-то взволнована.
   – Ба! кого я вижу! – наиграно воскликнул Данилов, но с места не сдвинулся. – Какими судьбами?
   – Вы один? – повторила гостья, тем же тоном.
   – Не бойтесь, вашего мужа здесь нет, – успокоил Данилов, прикрывая халатом  т о,  что по его мнению гостье было бы увидеть весьма неприятно, зная её вкусы и «благородное воспитание», особенно сейчас, когда она выглядела подавленной и сильно взволнованной, как если бы у неё случилось что-то, о чём она пришла поделиться с ним в надежде на его сочувствие и поддержку, заботу и внимание – что напрочь отсутствовали в нём, по крайней мере, в этот момент, когда он и сам боролся со своими режущими сознание мыслями. – Ну, входите же. Смелее! – добавил он приподнятым голосом, что на неё крайне подействовало и вселило уверенности; шагнув в номер, она быстро, но осторожно прикрыла дверь.
   – Что привело вас ко мне в столь поздний час, мадмуазель? – продолжал шутить Данилов, по-прежнему оставаясь в кресле. – И что скажет ваш дорогой супруг, если узнает, где сейчас находится его благоверная?
   – Алексей не знает что я здесь, – призналась женщина, потупившись. – Я оставила ему записку, написав, что проведу ночь у подруги. Не удивлюсь, если он до сих пор не заметил моего отсутствия. Мне весь день было так одиноко. С самого утра он торчит в своём кабинете в обнимку с ноутбуком.
   «Или с Верой», – пронеслась у него в голове эта догадка и он зло усмехнулся.
   Выпалив эту тираду, Виктория – а это была именно она, – лёгким движением, словно неоднократно репетировала это, – сбросила шубу, оказавшись в одной шёлковой сорочке, едва доходившей до колен, и войлочных сапожках. Наблюдая за ней, Данилов повёл бровью и прищурился, будто таким образом мог лучше разглядеть как гостью, так и её волнующий воображение «наряд».
   – Ты что сбежала из дому? – спросил Данилов с кривой усмешкой.
   – Я весь день думала о тебе, – призналась она. – Звонила, но ты не брал трубку.
   – Так это ты звонила? – воскликнул он, подавшись вперёд.
   Она, как будто не слышала его, продолжая говорить:
   – Я хочу… я… – тут она запнулась не найдя больше слов, чтобы закончить то, что собиралась сказать, или в чём-то признаться. Вместо этого, она сбросила сапожки, стянула трусики, быстро сунув их в карман шубки, что лежала на полу справа от неё, после чего заговорила снова, но уже более уверенно – с надрывом: – Трахни меня! Скорее! Сейчас!..
   Встав коленями на край кровати, она, задрав сорочку, выставила свои дышащие соблазном округлые ягодицы, опираясь локтями на мягкое одеяло, приняв таким образом «коленно-локтевую позу» – как бы «угадав» пристрастия Данилова.
   – Ну же, трахни меня… – зарычала она, как сучка во время случки.
   Не нашлось бы во всём мире ни одной особи мужского пола, кто смог бы устоять от искушения, когда молодая, привлекательная особа, будучи в том положении, в котором сейчас находилась гостья Данилова, требует от него  т о г о,  чего так жаждала эта не в меру возбуждённая каханка. И тот, кто скажет, что это не так – пусть первым бросит в меня камень. Данилов не был исключением, а потому: недолго думая, выпрыгнул из кресла, откинул полы халата, выставив вперёд своё торчащее смертоносным жалом копьё и, встав к женщине вплотную, вонзил его между тугих ягодиц; опустив горячие ладони на её не менее горячие бёдра, он сделал два резких движения, отчего женщина издала крик, приоткрыла рот, сильно зажмурилась – проделав это одновременно и… потеряла сознание, всем телом обмякнув на белых простынях, при этом «взяв» член садомита в тиски, отчего он испытал воистину нечеловеческое наслаждение. Зарычав, он мгновенно излился в неё, чего она не почувствовала, будучи в отключке. На этом его поползновения не закончились; тяжело дыша, рыча и сквернословя, всем своим весом он вдавил женщину в кровать, не выходя из неё; затем схватил за волосы, продолжая рычать и покусывать мочку уха. Он так воодушевился, что прикусил его в кровь; чувствуя на губах солоноватый привкус, он озверел ещё сильнее, кончив во второй раз.
   – Что случилось? Я, кажется, потеряла сознание? – послышался её тоненький голосок сквозь даниловское рычание. Это произошло спустя несколько минут, во время которых «грозный садомит» мял и давил бесчувственное тело любовницы, покорившееся его похоти.
   – Ничего-ничего – это с непривычки, – прохрипел он, сползая с неё как затравленный тореадором бык.
   – Сделай это ещё раз, я хочу почувствовать тебя… в себе, – томно произнесла женщина, занимая место рядом с Даниловым, который теперь лежал на спине, заложив руки за голову, покоившиеся на мягкой подушке.
   – Тебе надо использовать анальные шарики, чтобы разработать очко, тогда не будешь испытывать боль, а только наслаждение, – говорил Данилов будничным тоном, задумчиво глядя в потолок, в то время как его красная от возбуждения плоть постепенно опадала.
   – Фу, дурак, – фыркнула женщина, покраснев. – Если ты думаешь, что я такая, то сильно ошибаешься…
   – Я ничего не думаю, – заверил Данилов, созерцая тени на потолке и стенах, появлявшиеся от проезжавших по шоссе машин. – Тебе просто захотелось потрахаться – это нормально, принимая во внимание возраст твоего благоверного. Впрочем, он тоже зря времени не теряет.
   – Я, между прочим, окончила университет, с отличием! – хвастливо произнесла женщина, косясь на яйца Данилова и поглаживая мочку уха, которое чуть пощипывало, но крови уже не было. – Я принимала участие в помощи пострадавшим от землетрясения.
   – А я был капитаном сборной по футболу, – усмехнулся Данилов.
   – Я серьёзно, – проговорила она, тоном капризной девочки.
   – Я тоже, – ответил Данилов и, после короткой паузы, прервавшей их диалог, неожиданно воскликнул: – Кстати, я нашёл ваши трусики, Золушка!
   Просунув руку под матрас, он вытащил измятый кусок материи и, держа его на весу, слегка помахивал им в воздухе, как бы демонстрируя ей.
   – Что это? – спросила она, поморщившись.
   – Как что? ваши трусишки, мадам.
   – Ты что одевал их? – в её голосе звучал не столько упрёк, сколько отвращение.
   – Не я, – ответил Данилов, – пацан один.
   Она лежала на боку, уткнувшись головой в его грудь, а сейчас, приподняв голову, смотрела, вернее, старалась не смотреть на то, что Данилов держал в руках, уверяя, что эта вещь принадлежит ей. Она была слишком утомлена, а потому, в данный момент ничего не интересовало её, кроме близости с ним.
   – Живёт тут при отеле один обормот, – пояснил Данилов, бросая трусики (или то, что от них осталось) на кровать. – Коридорным подрабатывает. Ну, любит, знаешь ли, убирать номера, одевшись девчонкой…
   – Дурак, – фыркнула «мадам генеральша», и Данилов не понял, имела ли она в виду его, или пацана, но переспрашивать не стал.
   Снова повисла тишина, длившаяся несколько минут.
   – Будь добра, подай мне сигареты, там, на столе, – потягиваясь, попросил Данилов.
   Закусив губку, состроив обиженную гримаску, она поднялась с кровати, заложила руки за спину и подошла к столу. Данилов наблюдал за ней; вот она пробежала глазами по разложенным на столе листам, задержавшись на том, где размашистым даниловским почерком были выведены стихотворные строфы, затем её любопытный взгляд скользнул по экрану монитора, по почти опустевшей бутылке, грязному бокалу, и только после этого она извлекла из пачки сигарету, прикурила её, и медленно вернулась к кровати, обратив внимание на лежавшую на камине фоторамку. Её так и тянуло посмотреть, кто был изображён на фото, но она поборола искушение, что далось ей весьма не просто, поймав себя на мысли, что начинает ревновать этого «быка с крепким членом и полным отсутствием мозгов».
   – Ваша сигарета, мой повелитель, – произнесла она, сморщив носик и выставив попку, как бы имитируя поклон.
   Вытянув руку, Данилов взял сигарету, сделал три глубокие затяжки, после чего, отбросив её,  схватил женщину за руку, снова повалив её на кровать; вскрикнув от неожиданности, она упала на него; спустя мгновение его крепкие руки перевернули её обмякшее от желания тело, и она снова оказалась в том положении, в каком пребывала десять минут назад. Не теряя времени, он опять навалился на неё, но сделал  э т о  уже не так грубо, двигаясь медленно и осторожно, отчего она испытала оргазм. В этот раз сознание не покинуло её. Если бы он сейчас смотрел на неё, то видел, как улыбка заиграла на её губах, а в глазах вспыхнул огонь – тот самый, который загорается в момент близости между мужчиной и женщиной – когда они вместе и, гаснущий – когда они расстаются. Этим огнём только что горела и Вера Саврасава, когда писала ему сообщение, которое сейчас ждало его в личке. Но это был другой огонь, не имевший ничего общего с тем, каким полыхала Виктория Топорова – жена генерала.
   Потом она лежала – размышляя, – прижавшись своим горячим телом к его, слушала его мерное дыхание, сопровождаемое храпом.
   А когда он проснулся, её уже не было в номере.

   Первое, что он сделал, когда проснулся – это бросил взгляд на часы, что стояли на камине – был второй час ночи. Затем повернулся, чтобы посмотреть, не разбудил ли её – ему показалось, что он кричал во сне, когда снова видел кошмар, – последнее время они часто преследовали его. Он не удивился, не обнаружив её рядом с собой, вновь решив, что её приход был очередным видением, которые так же «посещали» его, как и кошмары во сне. Но запах её парфюма, как и в прошлый раз дал понять, что она всё-таки была здесь. Свет в номере был выключен, горел лишь ночник, стоявший на столике рядом с кроватью – освещая своим тусклым светом широкое пространство номера; свет шёл и от пылавших в камине свежих поленьев – чья-то заботливая рука растопила его; почувствовав тепло, Данилов подумал: неужели пацан был здесь? Вероятно, видел его вечернюю гостью, и когда она ушла, решил снова поживиться её бельём – эта мысль заставила Данилова улыбнуться. 
   Оглядывая комнату, лениво позёвывая, чувствуя тепло и запах свежих поленьев, треск которых возвращал его разгорячённому сознанию покой и удовлетворённость, он думал о ней, вновь представляя её рядом; такую милую, нежную, ласковую, не требующую ни внимания, ни заботы, а просто отдающуюся его порыву. Постепенно в эти мысли проник образ Веры, заглушив его сознание мыслью о том, как бы повела она себя, узнай, что с ним была другая женщина, и он спал с ней. Это ввело его в озноб; он поёжился, хотя в комнате было тепло, но холод, что проник в него сейчас – был иным, – это был холод той мысли, что вонзилась в него, как заржавелый гвоздь. Ощущая коленями влагу, которой была пропитана простыня, он поднялся с кровати и подошёл к камину; открыл решётку, поворошил угли; взметнувшееся пламя озарило комнату и обдало его жаром. Прикрыв этот адский жар, он снова выпрямился; оглядел вещи, лежавшие на каминной полке; перед его глазами предстали: мятые листы бумаги, скомканная пачка из под сигарет, пустая зажигалка, осколки стекла, почтовый ящик с изогнутым углом, часы, украшенные двумя купидонами, держащими сердце. Ему показалось – часы были другие, когда он вселился в этот номер два с половиной месяца назад… Деревянная рамка. Он поднял её и всмотрелся в снимок; на него смотрела всё та же молодая женщина с собранными сзади светлыми волосами и застенчиво-грустной улыбкой. Рамка была разбита, но оставшиеся снизу осколки стекла удерживали её, не давая фотографии выпасть. Он попытался сравнить их – изображённую на снимке и ту, что минувшим вечером ворвалась в его номер. Нет, они не были похожи. Хотя обе были молоды и привлекательны, но Вера казалась более женственной, весь её облик сквозил уверенностью и утончённостью; эти черты, словно высеченные из мрамора, эти глаза, – в них он видел незыблемый простор тихого озера, сокрытого где-то в лесной тиши, где только птичьи голоса и шелест деревьев нарушают царящую здесь тишину и покой. Да, именно покой чувствовался в её глазах. И он подумал: когда Природа наделяла её красотой, она была в особом творческом ударе – вложив в её внешность самые прекрасные черты. Во внешность – но не в характер.
   «Прости Вера, но я должен это сделать, чтобы не мучить больше, ни тебя, ни себя», – произнёс он шёпотом, глядя ей в глаза долгим, холодным, как море, скорбным взглядом. Так он стоял около минуты, длившейся для него словно вечность, потом аккуратно поставил рамку и вернулся к столу; сделал глоток из бокала, закурил сигарету. Он давно заметил пришедшее в личку сообщение, но что-то не давало ему открыть его, а ведь это так просто: навести курсор, щёлкнуть и…
   «Уважаемый дон Карлос, – писала Вера, – я официально объявляю о разрыве всех отношений с Вами. Это решение вступит в силу в полночь... Мой муж, я пока ещё не в разводе с ним, сделал мне подарок. Он прислал мне на факс дарственную на покупку каравеллы XVIII века. Видимо, он читал мои безумства. Но у неё точно не будет лазурных парусов. В полночь у меня будет небольшой банкетик по этому поводу. Прощайте».
   Прочитав эти строки, вновь вернувшие ему то, чего он так боялся, он посмотрел на время, когда было отправлено сообщение – 23:32. Банкет был в полном разгаре, – пронеслось у него в голове и чувство ревности, граничащее с раздражением, вновь овладело им, а мысль: «Не отвечай» – как клеймо обожгла мозг. С этой мыслью он не стал бороться, а может, не хотел, как впрочем и со многими другими, что завертелись в его воображении стаей диких ос, – они так и стояли у него перед глазами, и когда он опустил их, всматриваясь в лист, на котором накануне записывал стихи, он едва мог различить текст, написанный на том же листе, но другим – не его почерком. Зажмурившись, а потом, быстро открыв глаза, он тряхнул головой, словно пытался прогнать вихрь мыслей, и тогда, наконец, различил текст:
   «Карлос (не знаю Вашего имени), спасибо Вам за те незабываемые мгновения, которые я испытала с Вами! Не могу найти подходящих слов, чтобы выразить  э т о!.. Чтобы как-то отблагодарить Вас, я взяла на себя смелость и разожгла камин – у Вас так холодно в номере… Примите это тепло, как знак благодарности от меня… Я решила вернуться к мужу. Признаться, сегодня вечером, когда выбежала из дома, поймала такси и поехала к Вам, с намерением остаться у Вас – я не отдавала себе отчёта в том, что делаю. Тоска и одиночество – владевшие мной последнее время, видимо и толкнули меня на этот необдуманный шаг. Но теперь я осознала, какую ошибку могла совершить. Алексею было бы трудно без меня, впрочем, как и мне, окажись я вдали от него. Ведь нас связывают не только годы, что мы прожили вместе, но и дети – с моей стороны было бы несправедливо лишать их отца, да и Вы, думаю, не захотели бы терять свободу ради взбалмошной особы, которая и сама не знает, чего хочет. Я быстро бы наскучила Вам… К тому же, Вы любите другую… Спасибо Вам, что Вы помогли мне вновь почувствовать себя женщиной, какой я уже давно не ощущала себя. Прощайте. В… PS: Красивые стихи! Как я завидую той, кому они посвящены!»
   Дочитав это трогательное послание, написанное его недавней гостьей, он долго не мог понять, что она хотела этим сказать. Он перечитал его ещё раз, и всё равно ничего не понял. Его удивило, что письмо было написано без единой помарки, словно, перед тем как выложить на бумагу эти строки, она обдумала каждую фразу; а возможно, этот текст был задуман ею заранее. Одна строка не выходила у него из головы: «К тому же, Вы любите другую…» Кого она имела в виду? Веру? Но откуда она о ней знает? Он долго думал над этим, пока до него не дошло, что возможно, она видела фотографию на камине, а до этого читала их переписку на портале. Не исключено, что она так же прочитала и эти три листа, что он принёс из особняка лжеграфини». И, прежде чем на одном из них излить свою душу, она, чисто из любопытства (не более того) пробежала глазами эти листки. Ведь прочитала же она стихи. Что она подумала? Знает ли она о том, что её муж «крутит» с Верой наравне с той шайкой? Он вспомнил, как недавно пытался намекнуть ей на это, но она, как ему показалось, пронесла его слова мимо ушей, не дав им вкрасться в сознание. А может, он и не говорил ничего, может, это она сама намекала ему на то, что он пытался приписать себе.
   «Она просто хотела трахнуться в задницу! Вот и всё!» – заключил он и, осушив бокал, подошёл к окну, всматриваясь в сумрак ночи, дышавший холодом и одиночеством, как и он сам. Затягиваясь сигаретой, выдыхая дым в оконную раму, он наблюдал как – «отталкиваясь» от стекла, – дым медленно распадается, оставляя после себя лишь едкий запах, сливаясь с запахом тлеющих в камине углей. Докурив сигарету, он вернулся к столу, раздавил окурок в пепельнице, выключил ноутбук и вернулся в постель, а спустя мгновение согретая жаром камина комната потонула в его тяжёлом храпе.
   Пока Андрей Данилов спит, Автор возьмёт на себя смелость и поведает читателю о том сне, что приснился ему два дня назад. Ему снилось: будто сидит он за столом в своём номере, как обычно переписываясь с Верой в личке. Неожиданно его слуха коснулись чьи-то голоса, друг друга перебивающие, словно те, кому они принадлежали что-то обсуждали. Он поворачивает голову и видит группу людей: они стоят над пропастью, образовавшейся слева от кровати. Он чувствует, что случилось что-то страшное, но подойти боится. Наконец, пересилив себя, он, расталкивая толпу, подходит, встав у самого края обрыва. Он видит внизу ущелья смятый при падении автомобиль и, сразу узнаёт его – это белый «Майбах». Он вспоминает, что такая машина есть у Веры – она как-то говорила ему об этом. Со всех сторон до него доносятся обрывки разговоров, тревожные возгласы, чьи-то бурные причитания, но он не обращает на них внимания; ему необходимо узнать: что случилось с водителем – эта мысль не даёт ему покоя. Теперь он отчётливо разбирает брошенную кем-то фразу: «Бедная женщина…» – «Женщина», – повторяет Данилов и видит лежащую неподалёку от разбитой машины… голову; разбросанные по земле белокурые волосы выпачканы в крови. Борясь со страхом и отвращением, он всматривается в  т о,  от чего теперь не в силах отвести взгляд; голова, отделившаяся от тела при падении автомобиля, как магнит притягивает его. Внезапно глаза мёртвой головы широко раскрываются – они горят огнём, а губы, – неестественно белые, – шепчут, давясь кровавой пеной: «Прости, Любимый, я должна была это сделать… Мне так не хватало тебя… Я не могла, не хотела… жить без тебя…» – «Ве-ра», – произносит он, чувствуя как к горлу подкатывают слёзы, и вырывается крик, от которого он и просыпается. В холодном поту.
   Эта же ночь, в отличие от предыдущей, прошла для Данилова без сновидений. Он проснулся в половине одиннадцатого – это время показывали часы, на которые он посмотрел, едва разлепив глаза. Какое-то время он неподвижно лежал на спине, всматриваясь в потолок, вспоминая всё, что случилось с ним накануне. Для него это было привычным, а потому он нисколько не удивился, что и в это утро его голова была пуста как яичная скорлупа. Единственное, что он помнил – была Вера. Вот и сейчас, он думал о ней, вспоминал её, а в голове снова замаячили строчки, которые не давали ему покоя прошедшим вечером – это были стихи. Последнее время, он часто писал их, для неё. Когда голова наконец заработала, как бы отодвинув всё ненужное в сторону, он вскочил с кровати, бросился к столу, схватил ручку и дрожащей со сна рукой вывел то, что кружилось в голове. Затем выкурил сигарету, умылся, оделся и спустился к завтраку, намеренно не включая ноутбук. Он не хотел читать то, что она возможно уже написала.
   После завтрака, Данилов закрылся в номере, просмотрел почту – на его удивление сообщений от Веры не пришло, снова «отметился» на странице Ирины Смольяниновой, желая тем самым подразнить её, но на страницу Саврасавай не вышел. До обеда он только тем и занимался, что курил сигарету за сигаретой, потягивал из бокала и сочинял стихотворение, начатое ещё с вечера. Это было восьмое стихотворение, посвящённое Вере. В половине четвёртого он дописал его, даже забыв спуститься к обеду, так был увлечён работой, – и сразу выставил на своей странице, тогда и заметил, – личка вновь «горела сообщением»
   Вот такими были строки стихотворения, кричащие о ней, но заглушавшие этот крик его до безумия вредным характером: «Я выйду из холода ночи, из мрака людских потерь. Мне имя твоё пророчит – никто без тебя теперь. С кем дни проводить, с кем ночи? Кому посвящать стихи? Мне трудно без тебя, очень, а годы летят лихи. Так может быть всё ерунда, и стоит нам сделать попытку. Приди! Ты придёшь? Когда? Сними с меня эту пытку. Да нет, ты сейчас с другим пьёшь кофе из мраморных чашек. А я, как и был – один… Твой образ пронзил до мурашек. Так гул поездов затих. Вокзал распахнул настежь двери. Такой получился стих, из этой волнующей трели…»
   В конце он приписал: P.S: Скажите ей, что Я Её люблю!
   Стихотворение он выставил в 15:48, а сообщение от неё пришло в 15:21.
   «Мне приснился сегодня страшный сон, – писала она – будто я плыву на своей каравелле одна, без матросов, в кромешной тьме. Волны бьются в борта, перекатываются через палубу, сметая всё, что там есть. Я вся мокрая от соленых брызг. Одета в какое-то тряпьё, босая. Мне холодно и жутко. Внезапно раздаётся нечеловеческий хохот, от которого у меня всё тело покрывается мурашками. Вспыхивает громадная молния, и я вижу, что на меня движется «Летучий Голландец». Я пытаюсь увести каравеллу в сторону, но не могу этого сделать – штурвал заело. И тут этот голос гаркнул, что было мочи. Это ты – плывёшь под чёрными парусами и имя твоей каравеллы «Смерть»... Говорят, что с четверга на пятницу, сны вещие. Мне кажется, что я сегодня разобьюсь на Майбахе и рада этому. Пусть так и будет. Не забывай меня, Любимый...»
   Прочитанное заставило его задуматься. Кто может подтвердить, что всё написанное ей – ложь, что она, таким образом, пытается достучаться до его холодного сердца, чтобы он просто вышел на связь, а не сидел, запершись ото всех как обиженный ребёнок. Кто подтвердит это? Никто. В голову снова закрались тревожные мысли, коими он жил последние два с половиной месяца. Четверть часа он пытался бороться с ними, но ничто не помогало – ни сигарета, ни алкоголь, и лишь одна мысль заглушала все остальные: вспомни всё написанное и сказанное ей ранее, и ты поймёшь, что она просто стремиться взять тебя «на понт». Это успокоило его, и он решил всё же повременить с ответом. Чтобы доказать себе, что не ошибается, Данилов вышел на её страницу в надежде найти свежие «сладкие рецензии» для её фаворитов. Но нет, с утра не было ни одной. Он посмотрел на часы: половина пятого вечера. Огонь в камине угас, и комната вновь окуталась холодом.
   Оставшуюся часть вечера, он провёл гуляя по вечернему городу, потом зашёл в кафе, поел и, взяв несколько бутылочек «прохладительного» вернулся в отель. От Веры сообщений больше не было.
   Следующее пришло лишь на другой день – 3 февраля, в 15:46; писала Фрося – рецензию на его новое стихотворение: «Добрый день, господин Дэльгадо. Может, вам лучше самому ей сказать, что любите? Мне, например, непонятно, кому посвящены эти строки и читателям тоже. Имя. Назовите имя той, которую вы любите. Кто вас мужчин поймёт. Любите одну, а шастаете к другой».
   Желая подразнить «неугомонную сестрёнку» он написал такой ответ: «Парень из народа завоевал благородную даму, простолюдин добился любви дворянки, свинопас смешал свою кровь с кровью принцессы. Но какой ценой! Нет, Фросечка, всё не так, далеко не так. Я, если честно, чувствую себя не благородным дворянином, а членорылым мудаком смытым в унитаз…!» Написав сие, он опять «отправился» на страницу лжеграфини, где отметился в списке её читателей ещё несколько раз.
   Спустя 15 минут, он получил такое послание: «Кто тебя смыл в унитаз? Я? Тебе сложно мне в личку написать? Поговорить со мной начистоту? Прячешься. Назло после рецензии сестры побежал к той лахудре. Тьфу, страшная донельзя. Смола, да и только. Оправдывает свою фамилию. Третий день у неё зависаешь. Давай!!! Вылизывай её. Я отвечу, не сомневайся» – это писала уже сама Вера добавив свой комментарий в рецензию сестры. Чтобы помучить её сильнее, он и в этот раз проигнорировал её; ведь свою угрозу «разбиться на Майбахе» она так и «не исполнила», чем и доказала: все эти угрозы ни что иное, как игра стервы с наивным простаком.
   Но как оказалось, он недооценил её. Спустя несколько часов, её дьявольский натиск и безумная фантазия перешли все границы, взяв-таки над ним верх. В пятнадцать минут двенадцатого – он уже пару часов как вернулся с вечерний прогулки и теперь коротал время за сочинением новой новеллы, – она написала ему рецензию, в которой пригрозила расправится с ним… «протаранив его
Солнцепёком». Что это такое, он не знал. Набрав в поисковике это таинственное для него слово –  «Солнцепёк», он в очередной раз восхитился её дьявольскому уму и не знающей меры фантазии. Это заставило его задуматься: кто знает, а вдруг и правда, она подгонит к отелю эту адскую машину и… «тра-та-та-та, и останутся от тебя Андрюха Данилов лишь рожки да ножки, присыпанные пеплом». Кто может поручиться, что и в этот раз она блефует, что эта угроза, как и та с Майбахом, ничего не значат – это лишь фантазия больного воображения, которая никогда не воплотится в жизнь. В 23:35 он получает от неё новое сообщение (она снова пишет в личку): «У тебя осталось 25 минут на диалог со мной в личке. Продолжаешь упорно молчать. Я принимаю твой вызов. Жди три удара. Я не промажу. Не промажу». Прочитав это, и ещё не утратив чувства юмора, до сих пор сопутствовавшего ему, он сочиняет ответ, присовокупляя его к Фросиной рецензии, которую она отправила днём, но адресованный Вере. Таким образом, он решает немного поиграть с ней, чтобы хоть как-то оправдать свой страх, не столько перед ней, сколько перед самим собой. В 23:41 он пишет: «Верочка, читаю твой альтиматум и шалею на глазах. Это уже чёрт знает что, ни в какие рамки. Прежде чем устраивать мне игру на выживание, ты бы предупредила, каким арсеналом вооружена. То каравеллой таранишь, то опускаешь ниже моих возможностей опуститься, Майбахом грозишь, а теперь вот Солнцепёком. Это ты что же, отель решила грохнуть? Нет-нет, я не то хочу сказать… Дай мне возможность реабилитироваться в твоих глазах. Давай оставим дальнейшие переговоры на утро. Завтра настанет новый день, и мы всё поймём. К чему все эти шалости? У меня нет слов. Ты вооружена до предела. Милая, забудем всё, и начнём сначала, как будто ничего не было. Я вот смотрю, на этот стих читателей нет. Ты его как-то держишь. Это бы увидели всё это люди. Ну, просто обалдеть, какие страсти кипят. Кто из нас первым удалит это безобразие? Ктооооо?»
   Но она молчит. Теперь, она решила помучить его. Превозмогая страх и ненависть к ней, в 23:55 он всё же сдаётся и отправляет сообщение в личку: «Хорош нести херню. Говори что тебе надо».
   Спустя две минуты она отвечает: «Это не херня. Три минуты осталось. Жду от тебя заветные слова. Не успеешь их найти, пеняй на себя» – «Две минуты».
   «Сука, сука, сумасшедшая сука», – проносится у него в голове, а пальцы отстукивают: «Какого хрена тебя надо, я спрашиваю».
   Через минуту будет полночь – срок ультиматума истекает. Что его ждёт? А личка тем временем грозит новым сообщением, оно приходит ровно в полночь; дрожащими пальцами, он наводит курсор, открывает сообщение, каждую секунду ожидая… взрыв. Она пишет: «Одна! Даю 5 минут форы».