Госпожа стоматолог или ассистент профессора ускова

Только не надо думать, что, едва родившись, я сразу стала лелеять мечту о карьере стоматолога. Ни Боже мой! Нормальная советская девчонка, с удовольствием видя своё отражение в зеркале, в семнадцать лет всегда мечтает стать актрисой. Ну, как Элина Быстрицкая, как… Ладно, остановимся на Быстрицкой. 
Приблизив к себе эту мечту на недопустимое расстояние, я свыклась с ней, обживая. Любуясь произведённым на себя впечатлением.   
В моих мечтаньях присутствовала и мама. Она стояла в левой кулисе, восхищаясь своим взрослым ребёнком – новым несравненным талантом. Его видят все: софиты, партер, ложи и галёрка – огромный зрительный зал. Всё рукоплещет великой актрисе. Красавице! Я кланяюсь, кланяюсь, кланяюсь… Сдержанно. Знаю себе цену. Краем глаза вижу, как мама пальчиком манит меня в левую кулису и что-то говорит. Из-за бесконечных криков БРАВО я не могу понять, что… Вот теперь – слышу: опять про стоматологию , про неё, любимую.   
Моя мама – стоматолог. Она этак ненавязчиво направляет меня на путь, ею проторенный и испытанный. Маме хорошо в ней, в этой профессии, она там всё знает и умеет. И убеждает меня,  что искусство врачевать застревает в генофонде намертво, то есть наследуется. Артисты же в наших предках никогда не водились, не числились и не мечтались. А ведь это так нелегко – протаптывать новую стезю первой.   
*** 
 Содом и Гоморра!   
Переехавшая в Первый Мед кафедра стоматологии внесла своим появлением немыслимый ажиотаж, сумятицу и проходной балл. Такой, что сдать экзамены «хорошо» означает провалиться. Только полновесные пятёрки! Все четыре!
Ну, все так все… Пусть мама гордится. 

Вопрос на засыпку: чем отличается абитуриент от студента?
Вот только не надо этого занудства: первый, мол, ещё только, а второй – уже. Будьте проще: первый – в обычной одежде, а второй – в белом накрахмаленном халате и такой же шапочке. Даже если второй ещё только на втором, всё равно смотрится доктором. Шапочку надевать, кокетливо выставив густую чёлку, смерти подобно. 
 - Кольцова, подойдите к зеркалу (преподаватель неумолим), уберите чёлку. 
Ну, как же быть? Я же без чёлки не могу. Мне не идёт без чёлки, не к лицу! А если выставить её на обозрение – неотразима. И сама себе рада. Чувствуете разницу? Плюс глаза: со знанием дела чёрным по векам и со стрелками. Как у Брижит Бордо.   
А что я ещё могу? Только выучить все конспекты наизусть и присутствовать в операционной.   
***
 - Кольцова, встаньте с той стороны и наблюдайте состояние больного.
А что у больного?.. Флегмона. Кисть правой руки изуродована гнойным воспалением и превращена в нечто непонятной формы. Парень скорее мёртв, чем жив, лежит на столе, и сказать, что он страдает от боли, значит не сказать ничего. Увидев на лице пациента не-стер-пи-мую(!) муку, я упала в обморок. 
Придя в себя, услышала: – Девушка, спасибо Вам за это!   
За что?   
*** 
Занятие по оперативной хирургии – на третьем курсе. С бригадой медиков известный на всю страну профессор Усков проводит  коронарографию. Необходимо ввести зонд в бедренную артерию.
Готовый к употреблению обнажённый пациент в сознании, лежит на столе ни жив, ни мёртв от страха. Но его половой орган упрямо не хочет находиться ни прямо, ни справа. А падает именно на левую сторону. Туда, куда следует ввести зонд. 
Иван Петрович обводит взглядом стайку студенток:                - Вот Вы – ассистируйте мне. Держите детородный орган вдали от операционного поля.   
В полуобморочном состоянии ледяными трясущимися руками я выполняю указание профессора.   
И до конца моего студенческого бытия, если возникал спор, однокурсники беззлобно шутили: ну конечно Кольцова всегда права, ведь она ассистировала самому профессору Ускову.   
***   
Не всякому под силу умудриться опоздать на Клятву Гиппократа. Я оказалась умелой, поскольку не пренебрегла чем-то неотложным. Только не надо допытываться, чем! Всё равно не скажу. 
Моя мама во второй раз прослушала почти весь знаменитый постулат, – я появилась в самом конце. Но девять этических принципов Клятвы были выучены и мною усвоены значительно раньше. Знаменитые учителя Первого Медицинского не пренебрегали напоминать студентам о высокой значимости древнего документа, появившегося даже раньше самого Гиппократа. 
 
Это была середина шестидесятых прошлого века, то самое время, когда выпускник любого ВУЗ-а после окончания его не бегал ищейкой, высунув язык, в поисках работы. Государство всё предусмотрело: долг Родине за высококлассное бесплатное обучение вынь да полож. И расплата будет происходить в течение трёх лет в местах весьма неожиданных и отдалённых. Там, где нехватка кадров. Где этот самый дефицит призывает специалистов громким скандальным голосом. ВУЗ распределит, кого куда.
***
Судьба – режиссёр моей жизни в лице руководства института определила местом расплаты другой конец света. Остров Сахалин принял мой диплом врача-стоматолога в городе Невельске. Это там, где Татарский пролив особенно широк в бёдрах. Управление Тралового Флота разъяснило, что моя каюта находится на плавзаводе по указанному в направлении адресу.   
Мой новый дом – плавбаза «Скала». Родившись в начале века, году этак в семнадцатом, она уже давно устала от непростой работы, накренившись на один бок. Как скала не отказывая в надёжности, старушка ходила по морю и в зимний шторм, и в летний зной. Без устали скрипела всеми древними костями (читай: частями). И служила верой и правдой делу насыщения дарами моря  прожорливого  населения.
На момент появления на плавзаводе мне – двадцать два года. Было видно невооружённым глазом, что судовой врач-стоматолог Анна Сергеевна так хороша собой, как… в семнадцать лет. То есть, как майское утро. 
Искренне рад моему появлению был судовой врач хирург Николай Григорьевич. Доктор –  морской волк семилетней закваски. Он уже давно не был в отпуске. Он устремился туда незамедлительно, раз уж подошла не только смена в моём лице, то есть спасение, но и профилактический ремонт судна.
Были искренне рады моему появлению все мужчины – члены команды. Могучие мужики вдруг почувствовали, что со здоровьем у них стало не так уж ладно, как неделю тому назад. У всех вдруг возникли перебои в работе главного органа. Пылкие сердца так громко застучали в унисон, что показаться новенькому-с-иголочки судовому доктору Анюте (ну, вся сияет!) сочли необходимым все по очереди. Во избежание осложнений  во время путины. Потому привести своё здоровье в порядок – святое дело. Именно сейчас, не откладывая.   
  Она, путина, созревает не вдруг. Постепенно, как сельдь. В январе-феврале эта рыбка, ответственная за начало работы в море, нагулявшая жирок, бывает в самой поре и готова к отлову и употреблению.   
***   
Вот так обычно и бывает: только хирург за порог, как начинаются нештатные ситуации. Быстрым шагом – судовой электрик:
 - Николай Григорьевич у себя?
 - Его нет. А что случилось?
Уходит, не говоря ни слова. Назавтра – с тем же вопросом и без ответа. На третий день его примчали боль и страх. Они перешли уже в ту стадию, когда всё равно и ничего не стыдно. И я услышала: яйца опухли! Рецепт один: немедленно на берег. В больницу.
Пришёл лечиться – нечего стыдиться!

Но вот из отпуска вернулся хирург, и мы вышли в море. 
Зимние шторма чудовищны. Охотское море не шутит. Оно вообще не знает, что такое миловать. Природа, озлясь на неуважение, винит людей во всех смертных грехах. А и то правда – есть, за что. Людям прислушаться бы, повиниться да прибраться в морском доме в знак признательности за дарованное…Так ведь нет же! Вместо благодарности пакостят дальше. 
Но ПРИРОДА ничего не забывает! И ничего не прощает. 
***   
Заступив на вахту, судовой врач начал с санитарии. Соблюдение санитарных норм – святая святых. Упустить что-то важное – смерти подобно в этакой-то позиции, то есть в открытом море. Не хватает только эпидемии – одновременно на судне 200 -300 человек. Поэтому: по каютные обходы, контроль кухни с пристрастием. Судовые врачи дело своё знают: никаких поблажек! Работа с утра до вечера.   
А вот и шторм. На палубу – ни-ни. Смоет в море. Оно не против жертвоприношений.   
Доктор Николай и я замотались, бегая с проверками и контролируя всё подряд.

Однако, хирург вдруг почувствовал, что в его собственном хозяйстве что-то неладно. Эта странная сначала намёками боль справа понемногу усиливается. И вот он уже отчётливо понимает, что плохо ему вполне. Что его червеобразный отросток  хочет подложить ему свинью в то время, когда окружающие повержены морской болезнью во прах. А случайно непривязанные предметы летают  или скачут, как живые. Доктор ложится на кушеточку и, начиная тихо умирать, на всякий случай зовёт меня.
Придётся делать операцию, говорит он и глядит мне в глаза. И уже цепляется взглядом и не отпускает. А я? Я пытаюсь брыкаться, напоминаю, зачем меня сюда прислали, что я не умею, и что я – стоматолог. Предлагаю хирургу потерпеть: может рассосётся.   
 Сказать, что у меня от предположения: нет, не рассосётся, волосы встали дыбом на всём теле, значит не сказать ничего. И мысли мои относительно перспективы понеслись чёрной тучей.   
- Вот учебник «Оперативная хирургия», – говорит Николай уже грозно,- читай, ты всё вспомнишь. Я буду тебе помогать.   
Пребывая в кошмаре, беру учебник и пытаюсь понять хоть что-то. Но вижу только буквы, которые не хотят складываться в слова. Качка не стихает. Книга мечется в руках. 

Кварцевые лампы, стерилизатор, автоклав – всё на месте, всё привязано. Инструменты разложены на операционном столике. Хирургическая медсестра и санитарка – в ассистентах. Всё готово к операции. И в этот момент дикая волна бьёт в борт с такой силой, что всё летит на пол… 

Руки стерильны у меня и у Николая тоже. На всякий случай. Подушки подложены под спину, чтобы хирург мог видеть, контролировать процесс и помогать советом. Непрерывное качание из стороны в сторону не даёт мне возможности твёрдо стоять на ногах, и я прошу привязать меня к столу. 
Процесс пошёл: я определила место разреза; ввела обезболивающее; остановила кровотечение; вошла в полость; расширителями Николай держит края раны, а я ищу апендикс, чтобы перевязать и, тем самым, изолировать. А апендикса-то нет! Ну, нет его, мерзавца, хоть плачь.   
 
 И тут Николай произносит: - Горим. Горим, чёрт возьми!   
Он уже кричит, затейливо изъясняясь доступным витиеватым слогом улицы. И обещает всех уволить.   
Забытый в дальней комнате электростерилизатор , стоящий на кушеточке, всё сделал, как просили: инструменты простерилизовал и всю воду выкипел. И теперь под ним уже горит обивочка и начинает тлеть вата. При всём при этом природном «благолепии» плюс оперативное вмешательство нам «необходим» был только пожар.
Ледяной пот и охвативший меня вселенский ужас свидетельствовали: я нарушила целостность плоти человеческой и поставила своего коллегу на грань между жизнью и смертью. Да, по независящим от меня обстоятельствам. Но я ослабила контроль, и это не снимает с меня ответственности. Терзая, муки совести остаются со мной. В памяти обозначились два слова из древнего документа: не навреди!
Пожар, слава Богу, закончился, не успев начаться. И продолжились поиски червеобразного отростка. Безуспешно! В отчаянии я произношу: его нет.
 - Посмотри в нетипичном месте, – помогает мне хирург, усердно держа расширителями края раны, – так бывает. 
Но апендикса нет нигде…Кошмарный сон! 

С тех пор прошло более шестидесяти лет. Но и до конца дней своих я не смогу ответить на вопрос, что же произошло дальше? Где оно проживало, это прозрение? Вдруг, откуда ни возьмись, возникла полная ясность: я всё понимаю, я знаю, где ОН и что мне делать... 
И закончила операцию. И позвонила вахтенному, чтобы прислали кого-нибудь перенести доктора в палату, на кровать. И самое удивительное, при всей неоднозначности ситуации – никаких осложнений, недоумений со здоровьем и прочих неприятностей у Николая не случилось. Всё, как по маслу. Единственное происшествие – в результате нервного истощения я проспала почти двое суток.
Школа под названием ЖИЗНЬ не терпит слабых. Она требует мужества.
   
Старые альбомы не устают хранить память. И среди потускневших фотоснимков – пожелтевшая от времени вырезка из газеты «Ленинец». Статья вопила:   
СТОМАТОЛОГ ОПЕРИРУЕТ ХИРУРГА!   

Мы так и не поняли, откуда сие прилетело. Не до журналистов было при всём при этом кошмаре. Честное слово!