Идеальная клетка цифрового мира Часть 5

Тишина Долины стала их второй кожей. Шум листвы, хруст ветки под ногой, крик ястреба — теперь это был их язык, их система оповещения. Они научились ходить бесшумно, не оставлять следов, дышать так, чтобы пар не поднимался столбом в морозном воздухе. Их жизнь превратилась в перманентную мимикрию.

Болевая точка

Зима пришла свирепая. Река сковалась льдом такой толщины, что она казалась ещё одной дорогой в каменном мире. Глеб, с ножом и самодельным ледобуром, научился читать лёд: где он поёт тонко и опасно, а где глухо и надёжно. Рыба, пойманная в проруби, была не просто едой — это был триумф. Каждая добытая калория оплачивалась трудом и риском. ИЛР здесь заменил простой, древний закон: сильный и умный ест. Слабый и глупый — мёрзнет.

Именно в такую ночь, когда ветер выл в печной трубе, а стены сруба гудели, словно живой организм, Глеб включил передатчик. Он собрал его из украденных деталей: чип от старого счётчика, антенна, выпотрошенная из разбитого дрона-«Санитара», аккумулятор, который он копил и заряжал от крошечной солнечной панели неделями. Это была не связь с миром. Это был болезненный, лихорадочный зуд Архитектора, который не мог не попробовать прощупать границы системы, которую построил.

Он поймал слабый, зашифрованный поток данных. Это был не публичный канал «Порядка», а служебный, низкоуровневый трафик — отчёты периферийных датчиков, метеоданные, логи патрулей. Он декодировал их с помощью старого кода, который помнил наизусть. И нашёл.

«Протокол «Весеннее пламя». Далее последовал список координат. Их Долина была там. Пометка: «Квадрант 7-G. Признаки устойчивой неконтролируемой биологической активности. Планируемая дата санации: 15.04.2038». Через месяц. «Санация» — стерильный термин, означавший ковровую бомбардировку нейтрализующим газом с последующим зачисткой роботизированными модулями.

Лёд, на котором стояла их хрупкая жизнь, треснул. Не с тихим звоном, а с оглушительным гулом обречённости.

«Надо уходить, — сказал Глеб на Совете у костра, в пещере, где собирались старейшины. — Дальше, в горы. Глубже в тайгу. У нас месяц, чтобы подготовиться».

Молчание было тяжёлым, как камень. Потом заговорил седой, с лицом, изборождённым шрамами вместо морщин, человек по имени Гордей. Он когда-то был инженером-энергетиком

«Уходить? Ты знаешь, что за горами? Равнина. На сотни километров. Без леса, без укрытий. Там «Порядок» ведёт сельское хозяйство автономными комбайнами. Там камеры на каждой второй вышке. Мы — городские крысы, Глеб. Мы выжили здесь, потому что здесь есть укрытия. Там нас выкосят за день».

«Тогда нужно бороться здесь», — выдохнул Глеб. Его идея, созревшая в бессонные ночи, казалась ему единственно логичной. «Я знаю слабое место. Центр обработки данных «Порядка» в секторе «Дельта» питается от старой гидростанции на реке Черной. Если вывести её из строя … каскадный сбой. Отключение на несколько суток минимум. Этого хватит, чтобы или укрепиться, или незаметно уйти».

«Взрыв?» — спросила тихо Лиза, которая пришла в Долину еще до Глеба.

«Нет. Вирус. В систему управления турбинами. У меня есть доступы. Нужно только добраться до физического порта вводной подстанции, вот здесь». Он ткнул пальцем в нарисованную на картоне карту.

Совет замер. Борьба с «Порядком»? Это была не просто опасность. Это было кощунство против самой логики их выживания. Их сила была в том, чтобы быть никем. Атака — это означало стать кем-то. А это означает стать целью. «И кто пойдёт?» — спросил Гордей.
«Я».
«Один не справишься. Нужны ещё двое».
«Я пойду», — сказал молодой парень по имени Ярик, потерявший семью во время прошлой «зачистки». В его глазах горел холодный, нечеловеческий огонь мести.
«И я», — тихо добавила Лиза. «Я знаю системы безопасности старого образца. И… у меня больше нет страха».

План был безумием. Вернуться в мир «Порядка», пробраться на охраняемый объект, внедрить вирус и вернуться — всё за 48 часов. Шансы были ничтожны. Но шансы выжить при «санации» были равны нулю.

Глеб вернулся в сруб на рассвете. Татьяна ждала его, не сомкнув глаз. Она читала по его лицу всё.

«Ты идешь их убивать», — сказала она не вопросом, а констатацией.
«Я готов дать нам шанс. Но решает Совет».
«Шанс? Нам? Или себе? Чтобы смыть вину?» — её голос дрогнул. «Чтобы почувствовать себя снова тем, кто что-то решает?»

Он не ответил. Он не мог. В её словах была горькая правда.

Из-за занавески выглянула Настя. Она слышала всё. Её глаза, большие и серьёзные, смотрели на отца не с детским страхом, а с жёстким, почти взрослым пониманием.

«"Порядок" — это машина, папа, — тихо сказала она. — Как «Санитары». Ты сломаешь одну шестерёнку. Они поставят новую».

Глеб сжал кулаки. Её простая, неотфильтрованная логика била точно в цель.

«А что же делать?» — спросил он, и в его голосе прозвучала беспомощность.

«Мы уже делаем, — сказала Настя. — Мы живём. Мы помним. Мама учит меня многому, что написано в старых книгах. Дядя Гордей рассказал, как раньше звезды назывались. Мы храним то, чего у них нет».

Татьяна подошла, положила руку на его плечо. Её прикосновение было тяжёлым.

«Ты хочешь сражаться с драконом, становясь драконом. Но наш бой — другой. Он здесь. Каждый день, когда мы просыпаемся, когда смеёмся, когда учим её не алгоритмам, а… просто жить. Мы — память. Мы — инаковость. И это для них страшнее любой диверсии. Потому что это нельзя сломать, не уничтожив всех до последнего. А они на это не способны. Их логика требует эффективности. Геноцид — неэффективен. Он создаёт мучеников. А они борются с мемами».

Глеб закрыл глаза. Он видел код. Видел уязвимости, точки отказа. Но он также видел лица людей Долины. Видел, как Гордей учит детей мастерить ловушки на зайца, не убивая лишнего. Как Лиза варит из трав лекарство от лихорадки. Как Ярик, этот одержимый мщением парень, по вечерам вырезает из дерева фигурки птиц — корявые, но полные странной жизни. Они не боролись. Они жили вопреки. И в этом была сила, которую он, архитектор систем, не мог просчитать.

«Совет сказал «нет», — прошептал он.

«Совет мудрее нас, — ответила Татьяна. — Они выбрали жизнь. Не героическую смерть. А тихое, упрямое, ежедневное сопротивление бытием. Стать призраком, которого нельзя поймать. Стать легендой, которую нельзя убить, потому что она уже передаётся из уст в уста».

На следующий день на общем сходе Гордей огласил решение. Оно было парадоксальным и гениальным в своей простоте.

«"Порядок" ищет поселение. Стабильную точку. Мы перестанем быть точкой. С 15 апреля Долины не будет. Мы уходим в глубину. Не на равнину. Не как беглецы. Как кочевники. Мы разобьёмся на семейные группы. Будем двигаться по кольцу: тайга — северные болота — снова тайга. Без постоянных стоянок. Мы станем для них не целью, а фоном. Шумом в лесу. Следом, который теряется у ручья».

Это был план не на победу, а на бесконечность. На измор.

Ярик в ярости ушёл в ночь — он предпочёл сражаться. Лиза осталась. Она кивнула: «Я научу, как делать «глушилки» портативнее. И как лечить раны в походе».

Глеб смотрел, как люди, без паники, начинают готовиться к Великому Кочованию. Разбирают навесы, прячут в тайниках самое ценное — семена, инструменты, книги. Шьют новые рюкзаки, более удобные для долгой ходьбы. Учат детей новым, более тихим, знакам.

Он подошёл к своему передатчику. Взглянул на него. Потом поднял топор и одним точным ударом разнёс его в щепки. Перед ним был выбор: быть молотом, который разобьётся о броню системы. Или быть водой, которая точит камень веками.

Он согласился с решением Совета, выбрал воду.

Вечером они сидели втроём у печки, которую скоро предстояло разобрать. Настя рисовала углём на плоском камне — не пейзаж, а странный узор, похожий на карту и лабиринт одновременно.
«Что это?» — спросил Глеб.
«Это дорога, — сказала Настя, не отрываясь. — Которая никуда не ведет и везде. Как река».

Глеб взглянул на Татьяну. Она улыбалась. Это была улыбка не от счастья. Это была улыбка принятия. Они проиграют битву за место под солнцем. Но они выиграют вечную войну, просто продолжая идти. Их дом больше не был срубом на поляне. Их дом должен был  стать кругом света от пламени, тремя силуэтами против ночи. И пока этот свет — даже самый крошечный, самый скрытый — будет существовать, «Порядок» не восторжествует до конца. Потому что в самой своей сердцевине он не понимал, зачем люди, которых можно стереть с лица земли, тихо шепчутся в темноте, передавая из уст в уста историю о семье, которая когда-то посмела считать драконье крыло на закате важнее всех индексов счастья в мире.

Шла подготовка к движению по кругу. Движение ради движения, обеспечивающего жизнь. Но в этой логике был один изъян. Один, но очень важный. Как долго люди смогут жить в таком однообразном движении? Есть пределы этому: возраст, психологическая усталость, жажда не прятаться, а действовать активно. Люди разные, но вряд ли среди них есть желающие убежать из одного "концлагеря"  для того, чтобы оказаться в другом "концлагере" - кругового движения. Не было ли принятое решение ошибкой? Пока ответа на этот вопрос они не нашли.

(Продолжение следует)