***

… Мальчик начал читать в 3 года. Так гласила семейная легенда в лице его тётушки. Когда он родился, той было 16, и всю свою девичью полнокровную энергию она направила на его воспитание и обучение. «Идеальный ребёнок! Больше таких нет» - тётушка была категорична. Мальчик верил.

Конечно, дело было не только в генетической хватке, доставшейся ей от раскулаченных предков. Мальчику действительно нравились книги. Буквы, слова, истории, которые разворачивались перед внимательными голубыми глазами. Он потому и был идеальным, что мог надолго замирать с книгой в руках. В любом месте, в любом положении. Что вызывало тихую радость и демонстративную гордость у его семьи: вот, мол, умный, спокойный, начитанный, интеллигентный.

В детском саду воспитатели за глаза называли его «графский внук». В советское время это могло бы звучать как негативный диагноз, но в нашем случае выражало сдержанное уважение. То ли потому, что бабушка у него была директором крупного предприятия в городе, а дедушка – видный партийный работник областного уровня.  То ли из-за того, что маленькие ладошки Мальчика всегда были чистыми (страницы же могут испачкаться, о, ужас!), слегка вьющиеся светло-русые волосы – длиннее общепринятой нормы (иногда со спины его принимали за девочку), а воротник рубашки периодически украшало кружевное жабо (он рос в женской семье – мама, тётя, бабушка – и критерии истинной красоты были соответствующие). Кто знает…

А ещё Мальчик любил Дорогу. Каждый раз, закрывая за собой дверь квартиры и вприпрыжку спускаясь по ступенькам с 5-го этажа, он испытывал радостно-тревожное предвкушение. И перед выходом из подъезда делал короткий вдох, будто нырял в воду. Ведь там, за порогом веером разворачивались дороги: можно оббежать соседний дом и школьный сад, ловя лицом встречный ветер; можно пойти с лучшим другом Димкой на дамбу (так почему-то называли огромный овраг по пути в городской парк) и вырезать на стволе толстенного ясеня свои инициалы; можно оседлать верного коня – велосипед – и, тренькая звонком на кочках, объехать по периметру весь квартал; можно по старой яблоне забраться на гаражи и лежать животом на теплой крыше, болтая ногами и разглядывая мир с высоты.

А ещё Дорога имела свой запах. Как-то, когда Мальчик был ещё совсем маленьким, они с мамой поехали на поезде к морю. И тогда, впервые оказавшись на вокзале, оглушённый шумом и растерявшийся от размеров и объёмов резко увеличившего мира, он вдохнул запах железной дороги – и успокоился. Что-то было в этой завораживающей смеси мазута, горячего металла, кисловатого пара, нагретых солнцем шпал, пыльного воздуха плацкартного вагона и слегка влажного постельного белья. Этот запах останется с ним навсегда, будет толкать его в новые путешествия, и, заходя в очередной раз в вагон поезда, он будет, прикрыв глаза, втягивать носом воздух и говорить про себя Дороге: «Ну, здравствуй!».