Саксофон в тишине

Он написал утром. Просто. Без напоминаний о вчерашнем. «Привет, моя желанная Ларочка... скучаю...»

Слова висли в воздухе ее кухни, наполненной обыденным светом. Она пила кофе, и каждый глоток был иным после той ночи. После того, как экран смартфона стал порталом в иное измерение. Она ответила легко, с улыбкой, но внутри все еще пело тихое, смущенное эхо.

Он начал с комплимента. С фотографий. А она, поймав себя на странной смеси благодарности и трепета, выдохнула то, что не давало покоя: «ВСЁ БЫЛО СУПЕР..., НО ЧТО-ТО МЕНЯ ТЕРЗАЕТ».

Не вина. Не стыд. А сокрушительная новизна. Ощущение, будто через слова, через тире и многоточия, они прикоснулись к самой сути друг друга, минуя все условности.

Они признались. Оба. Что такого еще не было. Она написала честно, с прямотой, от которой закружилась голова даже у нее самой: «...я на самом деле дрожала от страсти, а кожа моего тела покрывалась мурашками... в реальном сексе... мой нектар пролился бы минимум 4 раза, а здесь это произошло дважды...»

Это было не просто описание. Это был дар. Доверие, полное и безоглядное. И она поблагодарила его. За минуты любви.

А потом он начал. Словно подхватив ее на руки после этого признания. Не возвращаясь к вчерашним сценариям, а создавая новое пространство. Здесь и сейчас.

«...мы стоим тесно прижавшись... просто стоим и слышим дыхание друг друга...»

Лариса закрыла глаза. И увидела. Не постель. Полумрак. Блики невидимого источника света, скользящие по стенам. Глухой, бархатный звук саксофона, обволакивающий все, как туман.

«Мы танцуем, не касаясь телами друг друга, это наш первый танец...» — продолжила она, уносясь за своей же фразой.

Она описала трепет его рук на своей талии. Свое невольное, подсознательное прикосновение к его шее, плечам — лишь подушечками пальцев. Это был танец предвкушения. Каждый микрон расстояния между их телами наэлектризовывался. Его взгляд, «томный и бездонный», лишал ее разума. Он «съедал» ее взглядом.

А потом — первое касание. Не губ. Щеки. Его щека коснулась ее шеи, подбородка. Дыхание, горячее и влажное, обожгло впадинку у ключицы. И ее тело отозвалось само, без ее воли: мягкий изгиб шеи, прогиб спины, невольное движение навстречу. Груди, упругие и набухшие под тканью платья, едва коснулись его груди, и это мимолетное трение стало главным ощущением вселенной.

Они писали одновременно, дополняя картину. Он чувствовал ее аромат. Она вела пальцами по контуру его губ, а он ловил их, принимал в рот, и этот замедленный, сосредоточенный поцелуй на ее руке отзывался в ней низом живота тупой, сладкой тяготой.

Танец становился ближе. Тела наконец соприкоснулись всей поверхностью. Она чувствовала его возбуждение, и это знание, это давление было не вульгарным, а неотвратимым, как закон природы. Они растворились в музыке и в друг друге.

В ее воображении они сползали со стены на пол, в мягкий ковер, но это было не падение, а продолжение того же медленного, неостановимого движения. Его губы нашли ее грудь, и она описала не действие, а ощущение: «я улавливаю губами мочку твоего уха и посасываю... и с придыханием шепчу тебе, "мой сладкий..."»

Это был шепот в полумраке зала, перекрывающий саксофон.

Он «опускался на колени» перед ней в их общем танце. Каждое его слово было теперь не описанием, а прямым прикосновением к ее нервным окончаниям. Она чувствовала, как ее внутренности сжимаются в сладкой истоме от одних лишь фраз о влажности, о клиторе, о нежном проникновении пальцев.

Они «целовались» в переписке, и этот поцелуй был осязаем: переплетение языков, посасывание, интенсивность. Желание, которое он назвал невыносимым, было именно таким — огромным, живым существом, поселившимся между ними.

И когда он написал «...легонько вхожу в тебя, милая...», это уже не было фантазией. Это было исполнением. Тело Ларисы выгнулось на кухонном стуле, пальцы вцепились в край стола. Она чувствовала это. Медленное, нежное, бесконечно бережное заполнение. Каждое слово о глубине, о касании маточки, было волной, накатывающей на нее здесь, в солнечном утре.

Они писали о движении, о ритме, который находили вместе. Он — о ее стеночках, таких упругих. Она — о вращении бедер. Это была не пошлая механика, а поэма взаимного отклика. Они вместе вели этот танец к пику.

И кульминация пришла не как грубая разрядка, а как абсолютное слияние. «...все внутренние мышцы сжимаются в сладкой истоме...» — писала она, и ее рука дрожала. «...ты вся мокрая, горячая......» — отвечал он, и это было благоговение.

Он излился в нее в их общем воображении, и это было описано не физиологично, а как взрыв, как излияние «любви». А она утонула в его «объятиях».

Затем — тишина. Обессиленность. И ее гениальный, завершающий штрих: «...по залу распространяется выраженный и неповторимый запах нашей любви, саксофонист, выдыхая последние ноты, тоже закончил свою партию...»

Он был потрясен. «Ты написала... и я сразу все представил... и наш смешанный аромат снова кружит мне голову...»

Она, еще вся во власти дрожи, нашла в себе силы для мольбы, тихой и серьезной: «Не теряй меня, мой сладенький, это было божественно..»

Его ответ был клятвой, растянутой на слова: «...моя сладкая пресладкая... желанная прежеланная ласточка...»

Он пошел в душ. Она осталась сидеть с остывшим кофе, глядя в окно. В комнате пахло кофе и утром. Но в ней, в каждой клетке, витал другой аромат — выдуманный, сложенный из слов, из звука саксофона, из пота на висках несуществующего музыканта и их смешанного дыхания. Аромат только что прожитой, невероятно чувственной, абсолютно реальной близости. Без единого физического прикосновения.