Цензура Часть 16

В кабинете у Крутова пахло дорогим коньяком и дешёвыми интригами.
Михаил Потапыч был почти доволен. Он сидел в своём тёмном кабинете, отгороженный от мира тяжёлым дубовым столом и тяжёлыми мыслями. Коньяк в хрустальной стопке был густого, почти редакторского, янтарного цвета.
Крутов вращал стопку, продумывая расстановку сил.
«Надо бы добить этого “народного героя” Говорухина, — размышлял он. — А эту “серую мышь” Спицина — угомонить! Переместить в “Глазами натуралиста”. Общеразвивающие темы несозвучны тематике “Сегодня”».

Он взял перьевую ручку.
«Здравствуй, дружок! Мы надеялись было, что Ваш энтузиазм иссякнет — ан нет! Ну как же вы соскучились по перу! Вы решили осведомить всех и вся, причём сразу и обо всём!»
«Вы скромно начали с “Одиночества сусликов”… и нашлось немало маразматиков и им сочувствующих, включая примкнувших товарищей из Китая, которых до слез тронула проблема их одиночества. Потом Вы привязались к крапиве, опрометчиво назвав её диссидентом, чем привлекли внимание органов. То есть, наследили Вы везде, голубчик!»
«Если бы Вы переключились на мышей и крыс! Национальную беду! Но Вы предпочли крапиву. Крапиву! Ваша аллегория была так прозрачна, что даже комар, пролетая мимо редакции, начинал чихать на политические темы».

Тут Крутов позволил себе отступление и вслух, обращаясь к пустому креслу, изрёк:
— Скажите, Вам не кажется, что Ваше место — в детской рубрике «Ужастики флоры и фауны»? Там Ваша крапива-диссидент будет как нельзя кстати — детей пугать, они любят.
Воображаемый Спицин, казалось, прошептал что-то про письма из Китая.
— Маразматики и им сочувствующие, Терентий Павлович!

Он с наслаждением вывел заключение:
«Разница, голубчик, только в точке зрения! Вы представили сусликов Болью нации, а себя эдаким сострадальцем! Я же считаю ваших одиноких сусликов реальной угрозой нашему народному достоянию, разносчиками всякой заразы! Очнитесь, Спицин! Займитесь экологией! Сделайте наши города чистыми! Избавьте нас от назойливых соседей — крыс и мышей! Изобретите свою волшебную дудочку и уведите их в Даль Голубую! А материал о черве… мы, пожалуй, придержим. С искренней заботой о Вашей репутации, Ваш М.К.»

«Вот заткнуть Спицина — это уж действительно злободневная тема! — мысленно воскликнул он. — Если вы, Спицин, разделяете одиночество сусликов, уходя в поля и им исповедуясь — что, конечно, ваше личное дело, безусловно! Зачем же об этом трубить всему миру?»

В этот момент ему принесли письмо от осведомителя. Там было сказано, что некий Спицин так просил передать: «И передайте этому Кротову или… как его… Крутову… что он не в ту нору лезет…»
«Кротову…»
Вот негодяй!
Он перечитал строки ещё раз, потом ещё, будто пытаясь найти в них скрытый смысл, шутку, провокацию.
«Кротову…»
Это было даже не оскорбление. Это было уничтожение. Насекомое. Подземный слепой зверёк, роющийся в чужом дерьме. И эта чудовищная, нарочитая ошибка в фамилии – не «Крутов», а «Кротов». Фамилия-то громкая, тяжёлая, как дубовый стол. А превратили в… в червя. В того самого червя, которого он только что советовал Спицину оставить.
— Ах, вот ты как! Мышь серая, облезлая! Моль бесцветная! Ррраздавлю! — прошипел Крутов.

Идея пришла внезапно. Этот ботаник чувствует себя в полной безопасности под щитом этого шута горохового — Говорухина. Говорухин. Старый пень. Что, если… убрать щит?

Крутов вернулся к столу и написал фельетон. «Уходящая натура, или Герои вчерашних дней». Сюжет был прост: уважаемый мэтр, к сожалению, потерял связь со временем. В погоне за сенсацией он окружает себя странными советниками, которые подсовывают ему материалы о сусликах и крапиве… Явно не в себе товарищ…
Он отправил статью в «Глазами наблюдателя» — колонку в главной правительственной газете.
Теперь – второй ход. Спицин. Мышиный король! Лишить его аудитории.

Он набрал номер своего заместителя.
— Алло, Виктор? Крутов. Поручи молодому, голодному срочный материал. Про сусликов. Большой, разоблачительный репортаж. Что это не символ одиночества, а вредитель сельского хозяйства, разносчик заразы. И что сентиментальные вздохи по их поводу – это, по сути, поддержка саботажа на селе. Жёстко. Чтобы после этого любой, кто вздохнёт про «одиночество суслика», выглядел бы полным идиотом.
Он положил трубку. Теперь очередь крапивы.
Он набрал редактора отдела культуры.
— Марина? Михаил Потапыч. Возникла идея. «Крапива как новый тренд: от диссидентства до haute couture». Представь: платья из крапивы на парижских подиумах, салаты в меню бунтарских кафе… Высмеять эту… всю эту ботаническую оппозиционность. Чтобы любое упоминание крапивы в серьёзном контексте вызывало хохот.

Он положил трубку, но мысль продолжала крутиться. «Крапиву не съешь! — ехидно размышлял он. — Почему не съешь? Ещё как съешь!»
Он нажал кнопку домофона.
— Лидочка, зайдите. Проблема голода у нас в газете поднималась?
— Сейчас… — испуганно зашелестела секретарша страницами подшивки. — Во времена Анжелы Дэвис, когда собирались подписи в её защиту! Помните? Ходили по квартирам… Но говорилось о голоде вовсе не у нас…, а в Африке, по-моему. А у нас — как всегда — не хлебом единым…
— Ну вот. Вот и посоветуем Спицину открыть новую рубрику — «Раскрою бабушкин секрет»…
Крутов самодовольно откинулся в кресле. — Сейчас это в тренде! Раскрывать золотые россыпи народной мудрости. На случай голода. Который предусмотрел незабвенный Спицин! Пусть пишет рецепты щей из лебеды и желудевых котлет. Это куда полезнее его аллегорий.

«И передайте этому Кротову… что он не в ту нору лезет…»
Кротову!
Эта наглая фраза не выходила у него из головы. Ну, мышь серая, сусликолюб, погоди! Ай да Спицин! Мышиный король и сусликолюб! Мышь серая, моль облезлая!

«К чему все эти многообещающие параллели? — взбешённо думал Крутов. — Это выдержки из диссертации непонятно на какую тему. История советской идиотии. Злободневность — это тема, волнующая всех! А не навязчивая идея Спицина!»

Когда звонок из отдела печати ЦК сухо поинтересовался мерами, Крутов понял — изящество не работает. Нужен прессинг.
Он набрал начальника отдела кадров:
— Борис Леонидович, есть сведения о нестабильности Спицина. Тихий, шизоидный тип. Навязчивые идеи. Некая одержимость какими-то особыми смыслами. Больше похожая на бред. Нет, не агрессивен. Можно запросить у медиков характеристику? Для профилактики… И, кстати… По поводу Говорухина. Поройтесь в его медицинских архивах… Пусть промелькнут где-нибудь жалобы на постоянную тревожность, тревожный сон, провалы в памяти… Вот и самое время порекомендовать ему продолжительный отдых, поездку в целях реабилитации «По водам Дуная»… Работайте!

Затем он вызвал технаря:
— Завтра ночью в типографии «Сегодня» произойдёт небольшой… сбой в системе. Стирание данных. Случайное. Газета выйдет с пустой первой полосой. Это будет выглядеть как вопиющая некомпетентность. А мы придём на помощь.

А где-то в тихой квартире Спицин смотрел на письмо от китайского коллеги с приглашением на симпозиум в Шанхае. Рядом лежал черновик «Экологии страха» о том, как удобно иметь вечного, нечеловеческого врага.
Звонил Говорухин, хрипло смеясь:
— Мне тут один шакал намекнул, что скоро про меня выйдет панегирик на тему моей дряхлости. Бей его его же оружием. Пусть этот… Кротов… роется в своих бумажках. А мы будем действовать.
Спицин положил трубку. «Кротовья нора бюрократии». «Ядовитая крапива цензуры». «Суслики как совесть нации».

Тем временем Спицину звонил старый верстальщик: «Терентий, будьте осторожны. Они пакостить умеют».
Спицин набрал номер программиста:
— Леша, мне нужно, чтобы текст оказался завтра утром у нескольких людей. Без почты. Можно?
— Можно. Текст будет как призрак.
Затем он позвонил Говорухину:
— Степан Иванович. Если первая полоса окажется пустой… мы заполним её вручную. Одним словом. Крупно.
— Каким?
— ЦЕНЗУРА, — чётко произнёс Спицин.
Старик рассмеялся.
— Брат мой! Да ты стратег! Они хотят хаоса? Получат его. Но хаос с лицом и именем.

За окном сгущалась ночь. В кабинете Крутова, освещённом зелёным абажуром настольной лампы, строили планы сокрушительной атаки. В квартире Спицина мерцал холодный свет монитора, набирающего короткий, смертельный текст.
Две непримиримые крепости. А между ними — спящий город, по бульварам которого завтра с рассветом побегут мальчишки-разносчики, выкрикивая не новости, а одно-единственное слово, ставшее за ночь главной новостью. Слово из семи букв, которое смело всё с первой полосы.
«ЦЕНЗУРА».