Мысли по прочтении Достоевского

...Читал сегодня «Преступление и наказание». Опять эта истеричная баба, Соня. Все их либеральное стадо умиляется — ах, жертва, ах, святой человек.
Святость. Они называют святостью её вечную готовность распластаться. Подставить спину под пинки. Выть и пускать сопли о «несчастненьком папеньке» и «голодных детках». И — главное — оправдать. Оправдать своё падение высшей целью. «Ради семьи».
Это самая отвратительная ложь. Ложь, которую придумали слабые, чтобы не чувствовать себя грязью. Они не продают тело. Они — «жертвуют собой». Какое удобное словечко! Всю мерзость жизни можно упаковать в красивую обёртку «жертвы» — и вот ты уже не шлюха, а чуть ли не мученица.
Сейчас все ****и постятся. Точнее не скажешь. Они и в пост умудряются быть ****ями — но уже смысл свой. Они жуют салатик без масла и думают, что этим омыли свою душу. Соня — та же история. Она не просто торгует собой. Она создала из этого культ. Она любуется своим падением. Смотрит на всех этими своими влажными, кроткими глазами — и ждёт, когда её пожалеют. Когда её назовут святой.
И ведь находятся же уроды, которые её оправдывают. Которые говорят: «А что ей было делать?». Да что угодно! Плюнуть на всех и начать драться зубами за кусок хлеба. Но нет. Она выбрала самый подлый путь: принять свою грязь как крест. И требовать за это уважения.
Она заставляет Раскольникова читать ей про воскрешение Лазаря. Вы можете представить себе большую наглость? Та, что только что отмыла с себя <ЦЕНЗУРА> клиента, тыкает пальцем в Евангелие и ждёт чуда. Она смешивает Бога со своей вонючей комнаткой, с своими слезами, со своим вечным «бедненький папенька». Она превращает веру в инструмент для отбеливания собственной грязи.
И это — конформизм. Самый страшный его вид. Не приспособленчество сильного. А слабость, возведённая в добродетель. Нежелание бороться, прикрытое якобы «заботой о ближних». Каких ближних? Пьяного отца, который пропивает её последние чулки? Сумасшедшей мачехи, что ведёт её на панель?
Нет. Она не жертва. Она — соучастница. Соучастница этого ада, потому что не пытается его сжечь, а лишь подстилает соломку, чтобы удобнее было падать.
Я не жалею Мармеладова. Я презираю его. Но он хоть был честен в своём пьянстве. Он не притворялся святым. А она... она размазывает свою грязь по лицу евангельскими цитатами.
И ведь самое гадкое — это работает. Все ведутся на эту игру. Все готовы простить «святую ****ь», потому что это так трогательно. Это так по-христиански.
Нет. Христианство — это не про это. Христианство — это про личную ответственность. Про то, чтобы либо не грешить, либо, согрешив, не оправдываться, а ненавидеть свой грех и себя в этом грехе. А не прикрывать его сопливой слюнявой «любовью к ближнему».
Алиса говорила — я никого не жалею. И она права. Жалость — это оружие слабых. Сильные — презирают. Презирают слабость, оформленную в добродетель. Презирают сопливое самооправдание.
Соня Мармеладова — это идеал раба. Раба, который не просто смирился со своим рабством, но научился получать от него моральное удовольствие.
Меня тошнит от таких.
Б.Г.