Воспоминание о встрече о прослушивании

...Увидел её сегодня на прослушивании. Молодые пианистки — почти все как на подбор: выхоленные, гладкие, с отточенными жестами и мёртвыми глазами. Выдают заученные пассажи, как автоматы. А за роялем — пустота. Ни страсти, ни ярости, ни даже простого человеческого тепла.
И вдруг — она. Вошла не как все. Не неслась, подобравшись, к инструменту, будто на эшафот. Вошла медленно. Высокая, нескладная... Взгляд не в пол, а поверх всех — куда-то вдаль, за стены этой консерваторской мышеловки. В глазах — не робость, а холодная, отстранённая надменность. Словно она здесь не по своей воле. Словно снизошла.
Села. Не поправила платье с деланным кокетством. Не сделала «вдохновенную» паузу. Просто положила руки на клавиши. И ударила.
Играла Брамса. Op. 118. Не для экзаменаторов. Не для меня. Играла для себя. Словно выковывала каждый звук из собственного нутра. Жестко. Аскетично. Без единой сладкой слезинки. Одна суровая, почти мужская мощь. И в то же время — пронзительная, голая нежность, которую она тщательно скрывала под этой броней безупречной техники.
Я сидел и чувствовал, как что-то сдвигается внутри. Не вожделение. Нет. Узнавание.
Она закончила. Встала. Кивнула. Молча. Не ища одобрения. Готовая тут же развернуться и уйти.
— Ваше имя? — спросил я, и голос мой прозвучал хриплее, чем обычно.
— А.
— Фамилия?
— В.
— Сколько лет?
Она чуть помедлила, оценивая взглядом. Её взгляд скользнул по моим седым вискам, по морщинам у глаз.
— Двадцать семь. Вам достаточно этого?
Наглость. Чистейшей воды. Но не глупая, не дешёвая. Та наглость, что рождается из абсолютной уверенности в своём праве быть.
Мне сорок семь. Двадцать лет разницы. Пропасть. Целая жизнь.
Я кивнул.
— Достаточно. Ждите моего звонка.
Она повернулась и вышла. Не ушла — именно вышла. Твёрдым, длинным шагом.
Я знаю, что делаю. Это безумие. Это самоубийство. Она — слишком молода. Слишком красива. Слишком талантлива. Она будет ненавидеть меня за мою жёсткость, за мою ревность, за мои попытки согнуть её под себя.
Но я не могу иначе. Она — та самая, единственная нота, которую я искал всю жизнь в cacophonia этого мира. Нота, которую нужно взять с силой. И удержать. Пока пальцы не онемеют.