Симфония в миноре сыр, слёзы и мята-шоколад

Симфония в миноре: сыр, слёзы и мята-шоколад

Поезд «Санкт-Петербург — Минск» был не просто транспортом, но и тоннелем между двумя реальностями, выдолбленным в теле времени. Он представлял собою длинное, унылое корыто из синего металла, внутри которого, однако, сохранялась атмосфера ушедшей эпохи — эпохи, когда путешествие ещё не было уделом одних лишь спешащих бизнесменов, но и несло в себе отблеск романтической тоски. Лиза, устроившись у окна в купейном вагоне, наблюдала, как городские громады Петербурга сменяются плоскими, заснеженными полями и лесками Псковщины, а затем и Витебщины. Пейзаж за окном был монохромным, словно выцвевшая акварель: белое, серое, чёрное. Снег лежал ровным, нетронутым саваном, и лишь изредка его прорезала тёмная лента дороги или одинокий дымок из трубы деревенского дома, похожего на кубик сахара, забытый на белой скатерти. В вагоне пахло старыми портьерами, кипятком из титана и печеньем «Юбилейное» — запах бедной, но честной дороги. Лиза, закутавшись в плед, читала книгу и думала о простых, почти детских радостях: минском сыре на рынке «Комаровка», встречах с давней подругой, прогулках по тихим, чистым улицам города, который казался островком спокойствия в бурном море времени.

Именно там, в уютной двухкомнатной квартире в спальном районе у парка Челюскинцев, её ждала Маша. Их дружба, зародившаяся ещё на школьной скамье у берегов Невы, пережила расстояние и годы. Маша, хрупкая блондинка с умными, уставшими глазами за очками в тонкой оправе, после замужества перебралась в «дружественную Беларусь», как она сама с лёгкой иронией говорила, найдя здесь тихую гавань, которая теперь, увы, давала течь. Обнявшись на пороге, они устроились на кухне за столом, уставленным чаем и покупным печеньем.

— Ну, рассказывай, питерская наша! — воскликнула Маша, но в её глазах, помимо искренней радости, читалась глубокая, накопленная усталость.
Лиза, оживлённо жестикулируя, поведала о недавней поездке в Панаму — смесь деловых переговоров и почти курортной неги, о грядущем ремонте в своей петербургской квартире, который она планировала с размахом, и о мечтах съездить с сестрой на Сейшелы, «просто чтобы увидеть другой синий цвет океана».

Маша слушала, кивала, улыбалась, но улыбка её была всё более натянутой, пока не исчезла вовсе. Она вздохнула, и этот вздох был таким тяжёлым, что, казалось, наполнил всю маленькую кухню свинцовой пылью.

— Лиз, это всё чудесно, — начала она, глядя в свою чашку. — Просто сказка. А у меня… у меня, извини, но денег не хватает. Вообще. Инфляция бьёт так, что дышать тяжело. Каждый поход в магазин — это теперь не рутина, а стратегическая операция. Чувствую себя не покупательницей, а разведчиком на вражеской территории, где каждый ценник — снайперский выстрел.

Она говорила, и её слова, сперва сдержанные, полились ровным, монотонным потоком, за которыми чувствовалась не истерика, а леденящее душу, спокойное отчаяние.

— Представляешь, пришлось начать подрабатывать курьером. Я, с красным дипломом филолога БГУ. Развожу пакеты по офисам. Ноги болят, спина ноет, а в голове один вопрос: как дожить? Очень страшно за будущее. Пока я молодая и без детей — выживу. А как выживать с детьми или в возрасте, когда начнутся проблемы со здоровьем? Клиника ведь тоже стала… золотой.

Она принялась перечислять, загибая пальцы, и это был не просто список, а мартиролог её надежд на нормальную жизнь:
— Подорожали помидоры, огурцы, соки, молочная продукция, колбаса, сыр, мясо, сладости. Все процентов на 30 по сравнению с тем, как было года два назад, а кое-что и сильнее. Теперь, заходя в магазин, я не покупаю — я веду переговоры с собой. Ищу самые дешевые аналоги, подолгу размышляю, нужна ли мне эта вкусняшка или можно закинуть в себя гречку с сосиской и жить дальше. Каждый товар тщательно взвешиваю в прямом и переносном смысле. Вечер с вкусной домашней едой я теперь планирую так же, как раньше — поход в ресторан. Это событие.

Лиза молчала, и её собственные планы о Сейшелах повисли в воздухе нелепым, ярким воздушным шаром на фоне серой бетонной стены. Она попыталась возразить, найти свет:
— Может, не так всё страшно? Надо просто…
— Боюсь, цены будут только расти, — перебила её Маша, и в её голосе впервые прозвучала дрожь. — Что я могу сделать? Буду стараться ужиматься и покупать не самые дорогие продукты. Отказываться от других удовольствий, чтобы поесть полезные вещи типа рыбы или мяса. Если называть вещи своими именами, то мы просто беднеем на глазах. Цены растут, а доходы стоят на месте или даже уменьшаются. За пять лет наш уровень жизни в плане финансов снизился в 3,5–4 раза. Это не я придумала, это математика.

Она закрыла глаза, словно читала по памяти страшный отчет:
— Кофе в зернах был около тысячи рублей, а стал четыре. Упаковка тунца стоила три с половиной тысячи, а стала девять. Сливочное масло и сыр — просто атас. Помидоры черри за восемьсот. Индейка стала стоить, как раньше говядина. Говядина — как крыло от боинга. Рыба и сыр практически выбыли из рациона. Мясо едим минимально, в основном курицу. Крайне редко берем авокадо, нормальные груши, орехи. И это ещё не всё. Не только цены растут — упаковки мельчают. Качество продуктов — ниже некуда. Три четверти отделов в магазинах занимает не еда, а съедобные суррогаты втридорога. Что-то вообще перестали продавать. Придется тратить на еду больше за счет других статей бюджета. Как еще реагировать? Радоваться, что хоть гречка есть?

В комнате повисло молчание. За окном медленно смеркалось, окрашивая снег в синий, печальный цвет. Лиза не находила слов. Все её утешения казались сейчас пустыми и жестокими. Маша, словно спустив с души тяжкий груз, вытерла ладонью уголок глаза.
— Ладно, хватит меня, нытика. Давай куда-нибудь выйдем. В «Валенка», помнишь? Там такие торты…

Кондитерская «Валенка» на проспекте Независимости было островком старой, добротной Европы посреди минской суеты. Оно располагалось в старинном здании с высокими потолками, лепниной и огромными зеркалами в позолоченных рамах, потускневших от времени, но хранивших отблеск былого величия. Воздух здесь был не просто воздухом, а густым, сладким эликсиром, сотканным из тысячи ароматов. Это был настоящий парфюмерный концерт, где главными нотами выступали: ваниль — тёплая, обволакивающая, как материнское одеяло; свежесваренный кофе — горьковатый, бодрящий, с лёгким оттенком жареного ореха; сливочное масло, тающее в печи — насыщенный, жирный, домашний запах; и, наконец, шоколад — тёмный, глубокий, с бархатистыми терпкими нотками, запах роскоши и маленьких сладких грехов. Свет от хрустальных люстр мягко падал на мраморные столики, на которых стояли тяжелые серебряные подносы с кондитерскими изделиями, каждое из которых было маленьким произведением искусства, достойным того, чтобы его зарисовали в скетчбук какого-нибудь впечатлительного туриста.

Девушки заняли столик у окна. Лиза, желая порадовать подругу, заказала два капучино на миндальном молоке — «чтобы без лишней тяжести» — и кусок фирменного торта «Прага», который, по слухам, готовили здесь по рецепту, доставшемуся кондитеру от прабабушки, работавшей ещё при царском дворе. Когда торт принесли, Лиза ахнула. Это было не пирожное, а архитектурное сооружение! Два тончайших, темных, как южная ночь, шоколадных коржа, прослоенных густым, маслянистым кремом цвета слоновой кости, который на изломе обещал такую нежность, что, кажется, мог бы усыпить младенца. Всё это великолепие было покрыто зеркальной шоколадной глазурью, отсвечивавшей, как полированный агат, и украшено золотой листовой по краю — настоящим, съедобным сусальным золотом! «Ну, это просто поединок между ножом и вилкой, где вилке заранее уготована славная победа!» — подумала Лиза, вспоминая манеру Марка Твена описывать яства.

Они ели молча, погружённые в свои мысли. Маша ковыряла вилкой в торте, почти не пробуя.
— Вкусно, — сказала она безэмоционально. — Как в прошлой жизни.
— Маш, нельзя же так опускать руки, — осторожно начала Лиза. — Надо искать какие-то возможности, может, сменить…
— Что сменить? — резко спросила Маша. — Муж работает на заводе, там тоже задерживают. Вакансии? Или за копейки, или требуют волшебников с пятнадцатилетним опытом в нишевой отрасли. А я… я просто хочу жить, а не выживать. Хочу не думать, что сыр в холодильнике — это капиталовложение. Хочу приходить в магазин и брать то, что хочется, а не то, что по остаточному принципу в бюджет вписывается.

Их спор, тихий, но напряжённый, длился несколько минут. Лиза говорила о силе воли, об оптимизме, о том, что «всё наладится». Маша парировала цифрами, фактами, леденящей душу арифметикой бедности. Они говорили на разных языках: язык надежды и язык отчаяния не находили точек соприкосновения.

Именно в этот момент к их столику подошёл Он. Мессир Баэль появился так бесшумно, что казалось, он материализовался из самой сладкой дымки, витавшей над кафе. В его длинных, белых пальцах он держал три хрустальные креманки. Без единого слова он поставил перед Лизой креманку с мороженым мята-шоколад — её любимое, зелёно-коричневое, с крошкой печенья. Перед Машей и перед собой — по классическому пломбиру, цветом и консистенцией напоминавшему сгущённый полярный свет.

— Мир сходит с ума, — произнёс он, садясь на свободный стул, — а вы спорите о симптомах. Позвольте предложить паллиатив. Холодное, сладкое, временное.

— Вы… откуда вы знаете? — удивлённо спросила Лиза, глядя на своё мороженое.
— О, я часто бываю там, где сталкиваются мечты и реальность. Это очень питательная среда, — ответил Баэль, его взгляд скользнул по лицу Маши. — Вы говорите о ценах. О сыре. О крыле от боинга. Вы ищете виноватых в кассовом аппарате. Это… наивно.

— А где их искать? — с вызовом спросила Маша, впервые за вечер глядя прямо на незнакомца. — Наверху? В телевизоре?
— Везде и нигде, — холодно парировал Баэль. — Вина — это роскошь, которую вы не можете себе позволить. Это как ваш авокадо. Вы имеете дело не с чьим-то злым умыслом, а с законом. Законом вселенского абсурда, который гласит: стоимость комфорта растёт обратно пропорционально способности его оплатить. Это не теория заговора. Это бухгалтерия. Скучная, неумолимая, железная.

Он взял маленькую ложечку и попробовал пломбир.
— Вы, — кивнул он Маше, — стали частью уравнения. Переменной. Человек-доставка с красным дипломом. Вы не жертва системы. Вы — её арифметическое подтверждение. Ваша усталость, ваш страх — это цифры в чьём-то годовом отчёте. И они сошлись.

— Это цинично! — воскликнула Лиза.
— Это реалистично, — поправил Баэль. — Вы, — он повернулся к ней, — верите в истории. В поездки на Сейшелы. В ремонт. Вы покупаете билеты в другую реальность. И это прекрасно. Это топливо. Без таких, как вы, мир бы давно остановился, заржавел от безнадёги. Но её реальность, — он указал ложечкой на Машу, — это другая валюта. Валюта несбыточного. И курс её падает с каждым днём.

Они заговорили все трое сразу. Спор стал трёхголосым, странным, сюрреалистичным. Лиза отстаивала право на мечту, на красоту, на то, что нельзя всё мерить деньгами. Маша, разгорячённая, с блестящими глазами, выкрикивала свои цифры, свою боль, свой страх перед будущим, где не будет места ни сыру, ни спокойствию. Баэль же вставлял свои реплики, острые, как лезвие бритвы, рассекающие их эмоции на холодные, логические составляющие. Он говорил о «метафизике дефицита», о «поэзии опустевшей корзины», о том, что страх перед ценником — это последняя, самая изощрённая форма современного мистицизма.

В кафе стало тихо. Даже звон ложек о фарфор затих. Все, казалось, прислушивались к этому странному спору у окна. Баэль отодвинул от себя пустую креманку. Он встал, и его тень, удлинённая светом люстры, легла на обеих девушек.

— Вы спрашиваете, что делать, — сказал он, обращаясь к Маше, но глядя куда-то в пространство за её спиной. — Вам уже дали ответ. «Держаться». Это не совет. Это диагноз. И прогноз. И сейчас я прочитаю вам рецепт. Старый, как мир, и точный, как циферблат.

Он выпрямился, и его голос, тихий до этого, обрёл странную, металлическую силу и размеренность. Он заговорил на безупречном английском, и слова лились, складываясь в жёсткую, рифмованную поэму, напоминавшую сухие, беспощадные строки экономического трактата, обретшего вдруг поэтический ритм.

"Behold the Market, new cathedral's spire,
Where Hope's priced by the kilowatt, for hire.
The Gospel of the Growth, in numbers bound,
On hallowed screens, its holy truth is found.
Each morning brings a new, exalted Rate,
A silent decree of an abstract State.
The Altar of Supply, the pew of Demand,
A sacred play on every piece of land.

You are the Data, walking, breathing, sore,
A variable to be cross-checked, nothing more.
Your sweat, a column in a grand design,
Your shrinking plate, a neatly plotted line.
The 'Cost of Living' — not a cry, a term,
A cool conclusion, making budgets squirm.
Inflation is no beast with claws and rage,
But just a turning of the ledger's page.

You ask for Justice? Seek it not in laws,
But in the graph that shows the fatal flaws.
The 'Standard Package' of a decent life
Is re-calculated with a surgeon's knife.
What once was Right — a roof, some bread, some rest —
Is now a 'Premium' put to the test.
The 'Basic Needs' ascend to luxury tier,
Fueled by a slowly crystallizing fear.

So cultivate your patience, small and vast,
This precious, shrinking resource that will last.
For in the Economy of Endless Night,
Your quiet holding-on becomes the light.
The only growth that's left for you to know:
The depth of roots you let your fear now grow.
And in the grand, impersonal Design,
Your silent, patient struggle is the sign —
The human coefficient, minus, plain,
The proof of the engine works, again."  (1)


Последнее слово повисло в воздухе, смешавшись с ароматом ванили и кофе. Баэль стоял неподвижно, его лицо было каменной маской. Затем он слегка склонил голову.
— Спасибо за компанию. И за тему. Она вечна. Как голод.

И он повернулся и пошёл к выходу, его тёмная фигура растворилась в тени вестибюля, а затем и на залитой жёлтым светом фонарей улице, где медленно падал снег, пытаясь, но не в силах, покрыть и заглушить все контуры этого жёсткого, неумолимого мира, который он только что описал в своих стихах.

Лиза и Маша сидели молча. Перед ними таяло мороженое. Сладкое, холодное, бесполезное. Поэма Баэля, странная и страшная, висела между ними, как невидимая стена. Лиза вдруг поняла, что её поездка за сыром, её мечты о Сейшелах, весь её светлый, упорядоченный мир — это не норма. Это исключение. Привилегия. А норма — это вот этот тихий ужас в глазах подруги, переведённый в сухие строчки экономической поэмы. Она протянула руку через стол и накрыла ладонью холодные пальцы Маши.

— Прости, — тихо сказала Лиза.
— За что? — так же тихо спросила Маша, глядя в своё тающее мороженое, в котором, как в кривом зеркале, отражались огни люстры и их собственные, искажённые лица. — Ты же не цены повышаешь.

Они просидели так ещё долго, не в силах найти слов, пока официант не начал нетерпеливо переставлять стулья на соседних столиках. Они вышли на улицу. Снег падал, мягкий, безучастный. Он падал и на крышу дорогого бутика, и на потрёпанную сумку курьера, и на хрупкие плечи двух подруг, которые шли по проспекту в тишине, неся в себе груз одного и того же вечера, но такого разного понимания мира, в котором им обеим предстояло жить дальше.

Примечания:
(1)
Вот он, Рынок — новый кафедральный шпиль,
Где надежда измеряется в ваттах, сдана внаём.
Глагол Роста, в цифрах отлитый святой,
На мониторов святые образа.
Каждое утро — новый, высший Курс,
Безмолвный указ отвлечённых небес.
Алтарь Предложенья, молитвенник Спрос —
Священная пьеса на каждом клочке земном.

Ты — просто Данные, ходячие, живые, в тоске,
Переменная для сводок, не более.
Твой пот — столбец в грандиозном плане,
Твой скудный паёк — аккуратный график.
«Стоимость жизни» — не крик, а термин,
Холодный вывод, сводящий бюджеты.
Инфляция — не зверь с когтями и рёвом,
Лишь перелистанный страницы учёта.

Ждёшь Справедливости? Не ищи в законе —
Смотри на график, где виден изъян.
«Стандартный пакет» для достойной жизни
Пересчитан скальпелем, холоден и прям.
Что было правом — кров, хлеб, покой —
Ныне «Премиум», доступный под вопрос.
«Базовые нужды» восходят в люкс-сегмент,
Подпитанный страхом, что кристалл и лёд.

Так взращивай терпение, малое и огромное,
Сей скудный ресурс, что хранит тебя.
В Экономике Бесконечной Ночи
Твоё упорство — единственный свет.
Единственный рост, что тебе отныне дан:
Пускать корни страху, что правит тобой.
В великом, безличностном Проекте одном
Твоя безмолвная битва — лишь знак,
Человеческий коэффициент, со знаком «минус», прост,
Доказательство: мотор работает. Всё...