Белая Альбика

  — Абати, люди радуются, что разрешили открыть в селе мечеть. Завтра все собираются на белхи. Может, спустишься в аул? Всё-таки необычный день.
— Надо же, кого они прислали напомнить мне об этом! Комсомольца и сына коммуниста!!! О Аллах, до какого дня я дожил?
Глядя на искривившееся от удовольствия лицо старика, я начинаю проклинать себя за то рвение, с каким мчался к нему. Ведь я так радовался, что нашёл для моего друга повод появиться среди аульцев. Вчера приезжал секретарь райкома и целый час объяснял людям, какое нравственное оздоровление несёт религия обществу.
— Вы можете забрать для мечети здание сельского клуба, — заверил он собравшихся. — Организуйте белхи. Это очень хорошая народная традиция.
От имени собравшихся выступил Адаш — не молодой, но ещё и не старый активист, женатый на самой сварливой женщине нашего аула. Он заверил, что бусурмане (он так и сказал) ждали этого дня долгие и долгие годы. Поэтому все как один поддерживают решение партии и лично Горбачёва и завтра выйдут на субботник, чтобы перестроить клуб под мечеть.
— А как быть с культурой? — неожиданно спросил директор клуба Махмуд, когда толпа уже готова была разойтись.
— Где я буду кино крутить? — поторопился высказаться киномеханик Сайд-Хусейн.
Приезжий растерялся. Тогда в разговор встрял старый Азат:
— Этот клуб раньше был мечетью. Мы его забираем обратно.
— А разве не твоя жена смотрела кино в этом клубе? — буркнул в ответ киномеханик. — Ни один индийский фильм не пропускала. Ревела, как на похоронах своей матери, с надрывом.
В толпе раздались робкие смешки. В другой раз люди не стали бы сдерживать себя, но тут был особый случай. Открытие мечети — дело, конечно, очень важное, но кто знает, чем закончится эта перестройка. В Кремле каждый год меняются «падишахи», а Горбачёв хоть и молод с виду, но всякое может случиться. А вдруг в Кремле решили таким вот образом выявить очередных скрытых врагов?
— Возьми лучше топор и иди за мной, — оборвал меня старик. — У меня есть дело поважнее, чем ваша перестройка. В саду обломилась ветка сливы. Я не смог дотянуться.
Мы идём в сад. Он ухожен и уютен. Даже среди молодой поросли зелёного лука нет ни одного сорняка. И откуда у него столько терпения? Наверное, это от старости.
— Руби от ствола наискосок вверх, — предупреждает меня старик.
Через мгновение толстая ветка с шумом падает на землю, царапнув мне лицо. Старик восторженно смотрит на меня.
— Удар мой верен был и скор! — продекламировал я из лермонтовской поэмы «Мцыри».
Абати не имел ни малейшего понятия о схватке юноши с барсом. Он молча протянул банку из-под масляной краски, откуда шёл отвратительный запах навоза.
— Замажь этим рану.
— Убери эту гадость! Меня стошнит.
— А ты глаза закрой. Тебе дурно оттого, что ты видишь.
— Чтоб я у тебя ослеп, Абати! Вечно придумаешь что-нибудь.
— Ты мне слепой не нужен, — заметил небрежно старик. — Это не я придумал. Этому меня ещё дед мой учил. Раны надо завязывать. Ты же бежишь сразу к врачу, когда порежешь палец. Но врач же мажет мазью, а не этой гадостью!
— Как может быть гадостью то, что дарует силы жить? Посмотри, как дерево растёт с навозом и как — без него. Дерево — оно живое и чувствует заботу о себе. В долгу не остаётся.
— Это они потому каждый год плодоносят, что ты готов ради них отраву под нос мне совать? — спрашиваю я, опасаясь, что старик не остановится на одной ветке.
Абати предпочитает не ввязываться со мной в перепалку и молча подаёт тряпку:
— А теперь перевяжи рану.
Через минуту я радуюсь тому, что удалось так аккуратно обмотать обрубок ветки. Доволен и Абати.
— Можно было бы потуже, но ничего — пойдёт, — хвалит он меня.
Мы возвращаемся во двор. Старик уходит в дом. Я, вымыв руки, сажусь на порог. Уже смеркается. Кровавый закат начинает размываться в густеющей саже ночи. Где-то застрекотал сверчок. Абати садится рядом.
— Говорят, если сверчок затрещит в доме, то в этот дом скоро придёт несчастье, — говорю я. — Моя мать в это верит. Она до сих пор вспоминает, как за день до смерти моей бабушки гонялась за ним по комнате с веником. А он, болтун, наверное, удивлялся: чем же этой женщине не понравилась его песня? Абати, почему ты не веришь в такие приметы?
— Люди умирают не только весной. И даже там, где нет этих сверчков. И твой сверчок здесь совершенно ни при чём. А к матери будь снисходителен. У неё не было времени учиться, как у тебя. Нужно было спасаться от голода. Не забывай: в те годы всё вокруг было для нас враждебным. Столько людей погибло от голода, холода и болезней…
— А наш мулла говорит, что на то была воля Всевышнего. Что Он наказал нас за слабый иман.
— Враньё всё это. Всё плохое — от людей. Вот у Хелисат четыре девочки погибли от голода. И никто ей не помог. Ладно, не поделились хлебом, но даже могилы рыть никто не пришёл. Она сама долбила топором мёрзлую землю. А люди спокойно смотрели из своих окон, как сгорбленная чеченка раз за разом тащит по снегу трупы детей. Не на кладбище. Нет. На окраину посёлка. У неё что — имана не было? Стойко переносила все свои беды, не пропускала ни одной молитвы. Чем же она провинилась перед Богом, чтобы Он обрёк её на такие страдания?
— Говорят, Бог посылает человеку испытания, чтобы проверить его веру, Абати.
— Ей-то зачем такие испытания? Она всего лишь женщина, которая пережила смерть своих детей. Я понимаю, что в истории Аюба-пророка Бог поспорил с Иблисом и послал на него испытания. Но после того, как убедился в прочности его веры, вернул обратно всё, что забрал. А наша Хелисат осталась без детей. Никто ей их не вернул. Значит, Бог тут ни при чём. Так какой смысл в таких испытаниях? Что, мир после этого стал лучше? Люди, видя её страдания, стали лучше? Или прозрел тот, кто выслал нас в Сибирь? Покаялись? Нет! Зло на этой земле — от людей. Но люди списывают его на Бога и на вот этого сверчка, который зовёт свою подругу. Можно подумать, если сверчок перестанет трещать в ночи, люди будут жить вечно. Так что винить сверчка проще простого. Так легче.
Сверчок всё ещё не унимался. Его звонкая вначале песня сменилась унынием и тревогой. У каждого мира — своя печаль.
— Абати, я останусь ночевать у тебя.
— А как же субботник?
— Разбудишь меня. А сейчас расскажи мне что-нибудь.
Абати радуется, что я остаюсь у него. Мы разжигаем огонь в печи.
— Сварю нам кукурузу с фасолью, — говорит он мне, — а ты слушай.
Однажды в Ишхой-Юрт приехала в гости к своим родственникам знаменитая красавица из Притеречья. Звали её Альбика. Белая Альбика. И вправду красивая, но в годах. Говорили, всё Притеречье сваталось к ней, но девушка, видно, была с характером. Отказывала всем. Одни считали, что это сдуру, другие находили её капризной. Я же думаю, что она просто знала себе цену и искала достойного. Ведь не всегда красота соседствует с глупостью. Обеспокоенные родители, боясь, что дочь может остаться старой девой, начали возить её по всей Чечне. Вдруг кто-нибудь приглянется, западёт в душу. Остальное — за женщинами. Вот так и добрались до Ишхой-Юрта.
Первая же вечеринка, устроенная в её честь, завершилась скандалом. Измученная пустой болтовнёй местных «знатоков», девушка вспылила:
— В такой глуши я согласилась бы разговаривать только с князем! А беспризорщины, как здесь, хватает и на Тереке.
— Есть у нас такой, — ответили ишхойцы. — Уехал к кумыкам на свадьбу четыре дня назад. Если задержишься у нас ещё три дня, познакомим с ним.
Закри вернулся в аул именно на седьмой день своего отсутствия. Не заходя домой, он прямиком отправился к Зокке, где остановилась Альбика и её родители. Открывая вечеринку, тамада произнёс длинную речь, из которой стало ясно, что Эла Закри — владетель несметного количества лошадей, коров и баранов, и живёт в самом настоящем дворце, который не снился самому Сулейману-пайхамару. И если у Альбики хватит ума в голове, то её ждёт праздная жизнь самой Белкис. А для начала она должна просто согласиться выслушать Закри. Альбика не стала скромничать и ответила тамаде:
— Князь, о котором вы говорите, — вот этот красавец?
Тамада утвердительно кивнул:
— Да. Он самый. Эла Закри!
— Меня словами не обмануть. Я успела осмотреть ваш аул и не увидела не то что дворца, но даже более-менее приличной лачуги, в которой я могла бы встать во весь рост. Но я понимаю: тамада говорил так, как и должен представлять на вечеринках своих друзей. Я слышала подобные речи не один раз, но я не из тех, кого манят дорогие одежды и украшения. О дворцах совсем не думаю — мне важен сам человек. Пусть сам скажет, что ему нужно от меня.
— Я никогда не нуждался в том, чего у меня нет, Альбика, — ответил Закри. — Поэтому от тебя мне ничего не нужно. Мне сказали, что ты хочешь меня видеть, вот я и пришёл сюда прямо с дороги, не заходя домой. Не умывшись, не сменив одежды. Но раз твоё желание исполнилось, я, с разрешения тамады, удалился бы, оставив тебя с благородными героями, собравшимися здесь. Извини меня, гостья, что не спросил твоего разрешения уйти, но между нами нет ничего такого, что меня обязывало бы. Слова тамады от моего имени ты оставила без внимания.
Эла Закри встал, чтобы попрощаться со всеми. Среди ишхойцев началось тихое волнение. Никогда речь Эла Закри не была такой простой и короткой. Неужели и его так поразила красота этой вздорной девушки? Альбика же решила «добить» Закри:
— Если бы я знала, Закри, какой ты «князь», ни дня не провела бы в ожидании твоего возвращения домой! После красивых речей твоих односельчан на первой вечеринке мне представлялось, что ты подпираешь плечами облака, а ты всего-навсего худой коротышка, который даже в папахе не дотянет до моего подбородка.
Эла Закри оставался спокойным, и это стало раздражать красавицу.
— Скажи мне, что ты за князь, если у тебя нет своей земли? Что ты за князь, если нет ни золота, ни серебра? Что ты за князь, если у тебя нет ни табуна, ни стада, ни отары? Что ты за князь, если у тебя нет не то что своей дружины, но и пары конокрадов-голодранцев? Извини меня, Закри, но ты похож не на князя, а на обыкновенного шута, привыкшего веселить людей за стакан дешёвого вина. Хотя, может быть, среди своих односельчан ты и выделяешься чем-то, за что тебя так и прозвали, но я в тебе не нахожу ничего такого, что можно было бы ценить. О моём сердце и не думай. Дорога к нему лежит не через мои уши. Я верю лишь тому, что вижу.
Ишхойцев охватил ужас. Прекрасная Альбика в их встревоженных головах предстала неприступной крепостью, у стен которой они должны были лечь позорной смертью. Даже сам Эла Закри, герой княжеских пиров Кавказа, казалось, лишился дара речи и, выслушав с каменным лицом издевательства этой гордячки, шагнул к двери. Раздался смех девушки.
— Ты куда, Закри? Что тебя так напугало? Мои речи? Ты счёл их глупыми? Моя красота? Так если ты гуляешь на свадьбах князей, разве не видел девушек красивее, чем я? Не будь таким растерянным, Закри. Что ты молчишь, словно воды в рот набрал?
Закри прервал молчание:
— Тамада, разрешишь мне сказать несколько слов нашей уважаемой гостье?
Тамада разрешил.
— Я молчу, потому что привык к порядку на вечеринке, и выхожу отсюда именно потому, что не понял: ты пришла сюда, чтобы показать свою красоту, или на базар, чтобы купить себе отрез материи?
Альбика удивилась спокойному ответу Закри.
— Ты прав, Закри. Я перешла дозволенное, но раз я дождалась твоего приезда, удели мне своё внимание.
Эла Закри молча сел напротив красавицы. Попросил объяснить, каков порядок вечеринки. Тамада резонно заметил:
— За твоё отсутствие ничего не изменилось. Каждый парень имеет право обратиться к понравившейся девушке, но девушка выбирает одного. Тот, кто не нашёл своей пары, покидает вечеринку, чтобы не мешать счастливчикам.
— Тогда могу я обратиться к нашей гостье?
Тамада обратился к тамаде девушек:
— Уважаемая тамада девушек! Может ли Закри обратиться с просьбой к нашей гостье?
Тамада девушек ради приличия спросила разрешения у Альбики:
— Дорогая гостья, среди нас присутствует один къонах, которому ты понравилась. И если твоё сердце свободно, то можешь ли ты согласиться на душевный разговор с ним в этот вечер, а если понравитесь друг другу — то и на всю оставшуюся жизнь?
— Никто не знает, что с нами будет через час. Наши судьбы — в руках Бога. Поэтому я не могу дать слово на всю жизнь. Так что на один этот вечер я согласна. Что будет завтра, пусть решает Всевышний, — ответила Альбика.
Она оказалась права. Глупо думать о завтрашнем, пока оно не наступило. Тем более что на вечеринке объявились трое из соседнего села Довди-Юрт. Стоит ли говорить, что они были пьяными? А какой же довдинец пойдёт вечером в Ишхой-Юрт трезвым? Это только днём, если на похороны. И то не всегда. Хоть и нет войны между ними, но меня всегда удивляет, как они с удовольствием ненавидят друг друга. Любая свадьба или вечеринка обязательно завершается потасовкой.
— Порядок для нас везде один, и его устанавливаем мы, — заметил один из них.
Тамада понял, что ссоры избежать не удастся. Предвидя последствия, он стал осторожен в словах, чтобы заранее снять с себя и ишхойцев вину за предстоящую развязку.
— Гостья не достаётся гостю, — напомнил он вновь довдинцам. — Каждый парень имеет право обратиться к девушке, но на вечеринке остаётся тот, кого выбрали. Остальные покидают нас, чтобы не мешать парам.
— Тогда почему этот Закри сидит напротив гостьи? Он же бездомный бродяга. Сегодня живёт у вас, завтра переберётся в Хочи-Ара. Вы сами нарушили свой же порядок, и это даёт нам право делать здесь всё, что мы захотим.
Конечно, ишхойцы тоже не подарок, и их терпение имеет свои границы. Тамада ответил за своих:
— Такие вопросы решаются за пределами аула, чтобы не мешать людям. Есть предложение отойти за аул и там решить, что вам можно у нас, а что нельзя.
— А я буду решать именно здесь, — заявил рыжий довдинец, уставившись на Альбику. — Зачем для этой очевидной истины нужно месить грязь?
Гостям в очень вежливой форме сообщили, что им нет нужды беспокоиться за чистоту своей обуви: ишхойцы до самого места драки понесут их на своих спинах. А заодно сразу пошлют гонца в Довди-Юрт, чтобы предупредить, откуда можно будет забрать их трупы.
— Вас не должна беспокоить слякоть. Вы коснётесь земли только на месте нашей драки. И это место мы тоже выберем такое, чтобы не сильно вас испачкать.
Тамада немедленно отдал распоряжение одному из своих отправиться в Довди-Юрт. Дело шло к неожиданной для довдинцев развязке, и к ним на время вернулась трезвость. Тамада говорил только о деле и не склонен был больше кого-то призывать к совести и спокойствию.
— Хорошо. Мы согласны, — заметил рыжий, — но с одним условием. Когда мы поздоровались с вами, вот этот человек не только не откликнулся, но и не пошевелился. Пусть он извинится перед нами, проявит уважение.
Ишхойцы знали характер Закри. Скорее небо расколется на части, а Ясси понесёт свои воды обратно в горы, чем Эла Закри отвлечётся на пустяки, когда перед ним сидит девушка. Он не только не привстал, но и не обернулся в сторону гостей. Ярость довдинцев вспыхнула с новой силой. Посыпались новые оскорбления: сначала в адрес Закри, потом — ишхойцев. Закри не обращал на них внимания и продолжал переговариваться с Альбикой. Это было чересчур. Рыжий бросился на него, чтобы ударить, но ему преградили путь. Рассвирепев, он стал рваться к Эла Закри, клянясь, что вынет из него душу, да так просто, что тут все и моргнуть глазом не успеют. И для пущей убедительности выхватил из-за пазухи нож. Наверное, всё это кончилось бы так, как кончаются обычно такие истории: рыжий в конце концов услышал бы, что он действительно къонах, но в тот миг, когда его ярость достигла кипения, раздался голос Альбики:
— Да отпустите его!
Если бы это сказал кто-то из мужчин, пусть даже тамада, никто бы не послушался. Но это сказала Альбика. Все оцепенели. Даже рыжий с отвисшей челюстью и с ножом в руке стоял как вкопанный.
— И всё? — сказала Альбика.
Лучше бы она этого не говорила. Рыжему не оставалось ничего другого, как всадить свой нож в бедро Закри, успев бросить полный горечи взгляд в сторону Альбики, словно спрашивая её с упрёком: «Зачем ты так? Этих-то я знаю. А ты?!»
Закри не упал, не застонал и даже не шелохнулся. На земляной пол упали первые капли крови. Ярость довдинца улетучилась вмиг. Обмякшего рыжего в ужасной тишине выводили из комнаты свои же дружки. Ни один ишхоец не притронулся к нему. И только Эла Закри, не оборачиваясь, но извинившись перед Альбикой за то, что отвлекается на пустяки, вытащил нож и бросил его вслед уходящему:
— Забери с собой свою железяку!
Весть о случившемся дошла до отца рыжего прежде, чем сын добрался до дома. Отец встретил его, сидя на пороге. Не выдержав испытующего взглядя, тот выдавил:
— Оказывается, этот Закри — совсем трусливый заяц. Он боялся даже поднять на меня глаза.
— Неужели он ничего не сказал тебе после всего? — спокойно спросил отец.
— Он бросил к моим ногам мой нож. Не посмел ответить.
— Что именно он тебе сказал?
— Ну, сказал, чтобы я забрал свой нож.
— Ещё что сказал? — в голосе отца проснулась суровость.
— Ничего не сказал, — промямлил в ответ сын.
— О Аллах-Дела! Ты всё это видишь. Будь проклят тот день, когда он явился на свет!
Влепив сыну сочную оплеуху, отец помчался в Ишхой-Юрт. Уже светало, когда он добрался до дома Закри.
— Эла Закри! — крикнул отец рыжего, не решаясь войти во двор.
Закри вышел на порог и вопросительно посмотрел на довдинца.
— Что же случилось с нами, Закри?
— Ничего. А что должно было случиться? Заходи.
— Я не зайду... Эла Закри! Всеми святыми прошу: объяви нам кровную месть! — взмолился отец рыжего.
— Аллахом клянусь: случившееся не стоит того, чтобы я даже думал об этом, — ответил Закри и зашёл обратно в дом.
— Абати, а что было потом там, на вечеринке, после ухода довдинцев?
— А что могло быть там? Эла Закри попросил тамаду не прерывать вечеринку. Продолжал бы сидеть напротив Альбики, пока не истёк кровью, но она оказалась умной девушкой. Сославшись на то, что рано утром выезжать домой, она попросила тамаду завершить вечер.
— А как сложилась её дальнейшая судьба?
— Альбика поклялась выйти замуж только за Закри. Наверное, они бы поженились и стали самой уважаемой семьёй в Чечне, где каждый дорожил бы своим местом. Муж был бы мужчиной, жена — женщиной.
— Абати, если ты имеешь в виду Ленина и Сталина, то их уже нет. Они мертвы. Это они говорили, что Бога нет. А тут начинают восстанавливать. И главное — разрешают говорить, что Бог есть.
Абати опять уходит в себя. Я его больше не беспокою. Смотрю на Баклан-Корт, по которому тянется лёгкая струйка тумана.
— Самое страшное — это когда люди сами решают, есть Бог или Его нет, — прерывает мои мысли старик. — Власть согласилась, партийные начальники побежали в церкви... Они все уйдут. Придут другие. И новые люди без роду и племени будут править нами от имени Бога. А это ещё хуже. Крови и ненависти будет больше. Люди забудут про милосердие. Маслаата не будет. Берката не будет. Видишь долину Ясси? Посмотришь, как опустеет эта долина через десять лет. Дохлой козы там не увидишь. Пройдёт совсем немного времени, и эта мечеть превратится всё в тот же партком. Нет ничего страшнее в людях, чем привычка верить тому, что обещает сытую жизнь без усилий.
— А как ты веришь в Бога?
— Я знаю, что Он есть. И моя вера не зависит от того, будет мечеть или нет. Мне жаль детей, у которых отнимают кино за десять копеек. Это была их единственная радость. Люди думают, что, выбросив Сайд-Хусайна из клуба, они откроют для себя истину в этих стенах, которые отбелит какая-то старуха в надежде оправдаться за свои мнимые грехи.
— Абати, ты не боишься людей? Скажут, что ты свихнулся.
— Знаю. Давно так говорят. Молиться Богу можно где угодно. Я почитаю Бога, когда даю дорогу роднику или убираю камень с тропинки. Родник не очищается сам по себе — его кто-то чистит. И тот, кто делает это втайне от людей, тот и знает, что Бог есть.
— Абати, может, теперь будет по-другому?
— Иди. Ты пойдёшь один. Пока ты сам не изопьёшь горечи разочарований, ты не примешь мои слова за истину. Я пошёл бы с тобой, если бы они задумали строить мечеть на новом месте, а клуб оставить детям. Но они решили идти к Богу лёгким путём. Значит, наши дороги — разные. Ты слышал притчу об удоде? Эта птица гадит в собственном гнезде, а когда оно забивается, ищет другое. Однажды ворон повстречал удода. Спрашивает: «Куда в такую рань?»
— Ищу новый дом, — отвечает птица. — В старом вони много. А я люблю чистоту.
Ничего не сказал ворон, а только подумал: «А как быть с привычкой?»