Мысли по прочтении Игнатия Брянчанинова

«В новейшие времена языческая жизнь явилась первоначально в недре папизма...»

Папизм... Да, конечно. Но не в римских клуатрах дело. (Приставляя перо к бумаге,
будто точа мысль.) Дело в самом принципе. В этой... универсальной подмене. Когда
обряд становится важнее души. Когда красивое пение — важнее молитвы. И они... они
ведь не понимают, что творят. Они искренни. Искренни в своём актёрстве.

Вот он пишет: «языческое чувство и вкус папистов выказываются... в церковном пении
и музыке».
А наши? Наши-то что? (Многие, но не все...) Те, что с крестом и с партбилетом в прошлом? У них тот же вкус. Только беднее. Слушать их пение — всё равно что есть пресную вату. Ни вкуса, ни духа. Одна показная сладость.

Или скажу иначе! Автор отмечает именно Чувство. Вкус. Не музыка сама по себе — нет. А то, что заставляет их открывать рты. Не для молитвы. Для сладости. Для услады. Чтобы умилиться собственному благочестию. Чтобы поставить галочку: спели красиво — угодили Богу. Они и тут всё превратили в инструмент. В способ доказать, что они — свои. Что они знают, как надо. Как правильно обойти гроб, как правильно вздохнуть, как вовремя подставить плечо... Какая разница, что внутри пусто? Важно — какая нота взята, какая интонация в голосе. Важен правильный звук. И эти... существа. Они ведь и правда верят, что, отточив звук до совершенства, они
отточили и душу. Что, выучив все правила, они стали святы. Они обходят гроб,
высчитывая шаг, — и не видят, что обходят Самого Христа. Потому что Он мешает...
нестандартен. Не вписывается в их партитуру.

Или еще жестче! Григорианский хорал, мессы Палестрины, Орландо Лассо, а затем
и грандиозные произведения Баха, Моцарта, Бетховена — это не уступка страстям,
а возведение человеческого духа к Богу через высочайшую красоту и сложность. Эта
музыка стала универсальным языком молитвы и созерцания для всей Европы, а не
только для «папистов». Отрицать её духовность — значит отрицать саму
возможность искусства как проводника Божественного...