Мысли по прочтении рассказа Куприна Гранатовый бра

...Все эти б...и — Мармеладова, Желтков — они все одно выводят: своё слабое место возводят в культ. В добродетель. В оправдание. Вот Мармеладова. ****ь — по факту. Торгует телом. Но нет! Она же — «жертва обстоятельств»! «Ради семьи»! Святая, *****, шлюха. Её блуд — не грех, а подвиг. Её можно пожалеть, её можно оправдать. И все либеральные сопливые суки так и делают — плачут над её похабной судьбой. А она — наслаждается. Наслаждается своей ролью святой грешницы. Её унижение — её оружие. Её способ властвовать над теми, кто её жалеет.

А этот придурок Желтков?  Весь свой убогий, нищий, затхлый мирок он вывернул в одну-единственную пошлую страстишку к замужней женщине. И возвёл это в Абсолют. В «любовь до самоубийства». Он не любил её. Он любовался собой в роли несчастного
влюблённого. Его самоубийство — не трагедия. Это — театр. Последний, самый
мощный аккорд в его убогой пьесе о самом себе. Чтобы все ахнули: «Ах, как он
любил!». А на деле — просто слабый, ничтожный человек, который не смог справиться
с жизнью и сделал из своей слабости фетиш.

Их обоих объединяет одно: они соглашаются на свою ущербность. Не борются. Не
ломают. Не плюют в рожу обстоятельствам. Нет. Они — подставляются. Подставляют
свою жалкую плоть и свою жалкую душу под удары судьбы — и получают от этого
извращённое, сладострастное удовольствие. Они — мазохисты. Духовные мазохисты.
Которые свою боль выставляют напоказ и требуют за неё оплаты — в виде слез,
восхищения, оправданий.

Настоящий мужик — не таков. Если судьба лезет к нему  — он   дает в морду. Ломает хребет этой стерве. Как Бетховен. Глухой, больной, затравленный — он не согнулся. Не написал в своём завещании: «ах, я такой несчастный, пожалейте меня». Он вгрызся в судьбу зубами и вырвал у неё свои симфонии. Свою «Аппассионату». Свою Девятую. Это — гетеросексуальная позиция по отношению к жизни. Активная. Наступательная. Мужская. А все эти Мармеладовы и Желтковы — шепчут в подушку от удовольствия, когда жизнь их имеет. И просят ещё. Я презираю их. Презираю их сладострастное страдание. Их пошлое самооправдание.

В моём оркестре нет места таким. Я вышибаю это. Лучше пусть играют фальшиво, но —
дерзко. Чем будут виртуозно исполнять партию вечной жертвы.

И самое мерзкое — это согласие окружающих на его правила игры. Эта всеобщая
готовность признать его убожество — «возвышенным», а его мазохизм — «любовью».
Потому что это оправдывает их собственное ничтожество. Их собственную
неспособность к настоящему чувству, к настоящей ярости, к настоящей борьбе. Они готовы преклоняться перед любым, кто возведёт своё страдание в культ. Им проще плакать над Желтковым, чем признать силу Бетховена. Ибо сила — требует от них ответа. Требует мужества. А слабость — позволяет оставаться в своей болотной тёплой лени и умиляться. Желтков — не трагедия. Он — грязь. Духовная грязь. И все, кто им восхищаются — тоже.

Я вышвырнул бы такого из своего оркестра в первый же день. Со всем его
"бетховенским" браслетом. Ибо фальшь — она заразительна. А этот тип — ходячая
фальшивая нота.
Б.Г.