Размышления после смерти отца...

...Смерть отца — лучшая лакмусовая бумажка для окружающего дерьма. Она проявляет всех: и трусов, и подлецов, и просто ничтожеств, жаждущих примазаться к чужому горю или чужой славе.
<...>
Вот Х. Хам. Холуй. При жизни Геннадия Ильича  рылся в его бумагах, строил козни и ухмылялся в кулак. А едва отец умер —  ... вознамерился ... стать частью (культуры) памяти. Чтобы втереться в историю. Примазаться. Как жук на мраморе памятника.

И этот же Х. осмелился называть меня — «Борька». Пытался увещевать. Учил меня,
как надо писать некролог о моём отце. Совал свою грязную морду в наши семейные
дела. «У всех так бывает» — говорил он матери...  Это был не просто
отец. Это был — Геннадий Ильич...
...

И этот Х. — прямой родственник Желткову. Тот же тип. Только Желтков примазался к Бетховену, к «великой любви», чтобы придать значимость своей убогой страстишке. А этот холуй — примазался к памяти моего отца, к его смерти, чтобы придать значимость своей карьере.

Оба — прилипалы. Оба пытаются намертво присосаться к чему-то большему, великому, настоящему — потому что сами они — ничто. Пустота.

Один цепляется за гений Бетховена, чтобы скрыть свою духовную импотенцию. Другой
— за авторитет моего отца...

И оба — хамы. Потому что только хам может лезть в душу к другому с своими
утешениями. Только хам может считать, что имеет право трогать чужую боль, чужую
память, чужую любовь своими грязными лапами.

Я вышвырнул того Х. из своей жизни. Вычеркнул. Как вычеркиваю фальшивую ноту из партитуры.

Так же я вышвырнул бы и Желткова. Со всей его бетховенской сонатой.
Ибо нет ничего омерзительнее лакея, прикидывающегося другом (покойного после смерти). Холуя, прикидывающегося ценителем. И существа, прикидывающегося человеком.