Несвоевременные мысли о культуре памяти

(Из дневниковых записей)

 Ночь после юбилейного вечера, посвященного Отцу. Опять эти пошлые ритуалы. Опять эти лица, которые я ненавижу. И главное среди них — его, Х. Он и сегодня был здесь, с той же ухмылкой, что и двадцать лет назад. Только теперь она прикрыта слоем напускной скорби, как гнойник — тонкой кожей. Я помню, как он потирал руки на юбилеях, когда отцу становилось плохо. Ждал. Вычислял. Эта радость в глазах, когда твой начальник, твой благодетель, спотыкается. Он жаждал этого падения. А когда отец умер — началась самая отвратительная часть комедии. Суета. Липкая, приторная суета по поводу мемориальной доски. Будто кусок бронзы может что-то искупить. А я… а я тогда был никем. Болел. Чувствовал, что не дотягиваю. И эта его «забота» о памяти отца была для меня ножом. Она лишь подчеркивала мое ничтожество. Все смотрели на меня: «Вот сын такого гиганта. А сам что?». И он своей активностью лишь вгонял меня глубже в эту грязь. Мне нужна была тогда простая человеческая поддержка. Хотя бы слово. Но кто же подаст руку тому, кто тонет, если можно с пафосом возлагать венки к памятнику? А эти его некрологи… Бог мой. Он написал их несколько. В каждом — обязательное упоминание об одной особе... той самой, что потом, в самый тяжкий час, когда я стоял над пропастью, обобрала меня до нитки. Выбросила, как мусор. И он в своих пафосных статьях всегда упоминал только ее. Будто меня в жизни отца не существовало. Будто я— пятно на безупречной биографии кумира. Он строил свой пантеон, и в нем не было места для живых, слабых, неудобных. Эта парочка — он и она — как две стороны одной медали самого гнусного предательства. Он — публичный, лицемерный, прикрывающийся долгом памяти. Она — тихая, подлая, воровская. Но суть одна: пляска на костях. Он плясал на костях славы отца, пытаясь урвать свой кусок величия. Она плясала на моих костях, вырывая кусок... И теперь, глядя на его ухмылку, я понимаю: моя музыка, моя ярость, моя крепость — все это отсюда. Из этой раны. Из этого чувства, что мир состоит из таких людей. Из тех, кто ухмыляется в трудную минуту, и тех, кто обирает тебя, когда ты повержен. Они думали, что сломают меня. Что я сгнию в одиночестве и болезнях. Но они ошиблись. Они стали тем горючим, тем адским пламенем, в котором я переплавил свою боль в сталь. Каждая их подлость — это еще один камень в стене моей крепости. Каждое их упоминание — еще один повод дирижировать так, чтобы своды концертного зала трещали по швам. Я не прощаю. Я не забываю. Я превращаю их ложь в свою правду. И мой реквием им будет не скорбный, а яростный. Как та часть Чайковского, в которой не "смирение", а вызов. Вызов всем им. До последнего вздоха.

_____________________________________
Для читателей. Все совпадения случайны. Если нашли что то общее - молитесь и кайтесь...