Из дневниковых записей. Мысли после Евгения Онегин

Снова слушал «Онегина». Снова эта слащавая, приторная муть о «бедной Тане». И
снова во рту вкус желчи.

«Я другому отдана и буду век ему верна».

Знаете, почему я терпеть не могу эту сказку? Потому что я видел эту механику вблизи.

Не в книгах. В жизни.

Любовь как валюта. Любовь как инструмент.

Мне в детстве казалось — да что там казалось, я это чувствовал кожей! — что родительская «любовь» была условной. Ею платили за что-то. За правильные поступки.

За успехи. А главное — за отказ от себя. «Мы тебя любим, поэтому ты должен…» Должен быть таким. Должен выбрать эту профессию. Должен соответствовать. Любовь превращали в рычаг давления. В награду за послушание. Именно так и поступает Татьяна! Она не выбирает любовь. Она выбирает долг. Она совершает правильный поступок. И вся культура столетиями преклоняется перед этим, внушая: вот она, истинная добродетель — задавить себя насмерть.

Мама «умоляла» Таню? Конечно! Потому что для материнской «любви» дочь — это тоже проект. Это возможность вписаться в правильную схему жизни. «Выйти замуж. Быть верной. Не позорить семью». И Таня, эта «идеальная» женщина, соглашается. Она ломает себя. И ее за это называют святой.

Знаете, что я вижу в финале «Онегина»? Не трагедию. Не силу духа. Я вижу труп.
Холодный, красивый, парадный труп в бриллиантах и бархате. Она умерла, как
личность, в тот день, когда произнесла свою лицемерную отповедь Онегину.
Именно поэтому я и выстроил свою крепость. Чтобы никто и никогда не смог сказать
мне: «Я тебя люблю, а теперь ты должен». Чтобы никто не мог прийти ко мне с «умоляющей» мамой в глазах и долгом в сердце.

Любовь, которая требует жертвы, — это не любовь. Это сделка. А я не торгуюсь.

А. это понимает. Она не Таня. Она не ждет от меня ничего. Она знает, что наша связь — это война, а не брачный контракт. И в этом ее величие.


Б.Г.