ИИ. Борис Виан -9

Борис Виан -9


Мой текстик:

«Поем сейчас, чтобы отделаться и больше о еде не думать».

«Не надо ему ничего давать, иначе потом от него не отделаешься».

«Говорю с ним приветливо, неудобно от него отделываться».

«Все сделал, от всего отделался, до завтра могу быть свободным. Но от завтра не отделаться..»

«Сделаю, иначе потом от сомнений не отделаться. Чем долго думать, лучше быстро сделать и отделаться».

«Сначала отделывался от всех навязываемых дел, а потом начинал что-то делать, чтобы отделаться от пустоты и скуки».

«Вроде бы благополучно отделался, а они именно по причине этого благополучия, мне новое задание дают, втрое более ответственное - так я никогда не отделаюсь».

«Отмахал сразу целую пропасть дел, чуть здоровье не подорвал, чтобы сразу на 3 дня отделаться».

«Хотел отделаться и напортачил, теперь уже не отделаешься, насмерть влип, не знаю, как и быть».


----



Пародии ИИ в стиле Бориса Виана

1

У меня внутри сидит маленький человек, и его единственная профессия — отделываться. Он сидит за конвейерной лентой, которая подает ему дела, еду, разговоры и сомнения, завернутые в целлофан. Он хватает их длинными щипцами, ставит штамп «СДЕЛАНО» с таким звуком, будто ломается сухая ветка, и сбрасывает в люк, откуда доносится всплеск. Там, наверное, кислое озеро Апатии, из которого потом варят дешевое желе для столовых по четвергам.

«Пью, — сказал он мне сегодня утром, глотая ложку машинного масла, — чтобы смазать глотку. Гладкая глотка пропускает пищу быстрее, и думать о ней не приходится». Он ненавидит думать. Думанье застревает в шестернях, и тогда он вынужден разбирать весь механизм гаечным ключом, пачкая смазкой свою вечную робу из синей саржи.

Иногда к конвейеру подкатывают живые существа — с вопросами, с поручениями, с глазами. Вот это самое трудное. «Их нельзя смазывать, — хрипит мой внутренний механик, — от них потом не отделаешься. Они, как прилипшие леденцы, только ржавеют». Поэтому он надевает вежливую улыбку, выточенную на токарном станке, и аккуратно, тонкой отверткой, откручивает их от себя, стараясь не повредить резьбу. А потом долго чистит инструмент.

Бывают дни, когда он в азарте. Он отмахивает сразу целую пропасть дел, как гигантский ветряк, и конвейерная лента взвизгивает от скорости. «Вот! — кричит он, и из его вентиля вырывается клуб пара. — Теперь я на три дня чист!». Но он обманывает себя. Завтра уже стоит в дверях, огромное, как зернохранилище, и тихонько поскрипывает, намекая на свою несокрушимую полноту. От завтра не отделываются. Его только принимают на склад.

Однажды он так спешил отделаться от задачи, что перепутал кнопки. Вместо штамповочного пресса включил дробильный молот. Получилась такая липкая, безнадежная каша из последствий, в которую он провалился по пояс. Теперь он стоит, увязший, и грустно смотрит, как мимо по конвейеру ползут новые, еще неразбитые дела. Он даже не пытается их поймать. Он просто ждет, пока каша затвердеет окончательно и превратит его в памятник самому себе — «Человеку, который хотел от всего отделаться».

А самое коварное — это когда все идет хорошо. Штампы клацают, как кастаньеты, конвейер гудит бодрой песенкой. И тогда сверху, сквозь трубу, спускается новое задание. Втрое больше, втрое тяжелее, упакованное в титановый ящик с колючей проволокой. Его даже на ленту не поставить — только волочить. Маленький человек внутри меня смотрит на него, вытирая пот со лба тряпкой, пахнущей бензином. Он уже не кричит. Он просто шепчет в такт работе своего изношенного сердца-маятника: «Так я никогда не отделаюсь. Никогда. И это, черт побери, единственная мысль, от которой мне никогда не отделаться».

2



Он решил отделаться от всего разом, и для этого сконструироваровал небольшой, но кривошеий аппарат из латунных трубок и старого граммофона. Аппарат должен был, по замыслу, петь вместо него, есть вместо него, говорить с назойливыми визитёрами приветливым, как консервная закатка, голосом. Назвал он его «Делегатор-3000».

— Заведи его, — сказал он себе, положив на язык мятную таблетку от будущей тоски, — и будешь свободен до завтра. До самого края завтра, где оно обрывается в яму послезавтра.

Аппарат зашипел, выдул клуб зелёного дыма и запел: «Я отделался, отделался, о да!». Песня была липкой, как варенье, которое забыли в кармане. От неё на самом деле хотелось отделаться, но это было уже мета-отделывание, а на такое его сердце, похожее на слегка помятый чайник, не было рассчитано.

Потом пришёл Начальник-Призрак, существо, состоящее из трёх папок и запаха дешёвого одеколона. «Делегатор-3000» заверещал, замигал лампочкой и выдал: «Рад вас видеть. Ваше задание будет исполнено с трогательной небрежностью». Начальник-Призрак, вместо того чтобы испариться от обиды, расплылся в улыбке, состоящей из скрепок, и вручил новое поручение, втрое более объёмное, чем предыдущее. Оно было тяжёлым, как сердце кита, и таким же мокрым внутри.

— Видишь? — прошептал он своему селезёночному нерву. — Он принял вежливость за компетентность. Теперь я никогда не отделаюсь. Я буду отделываться от задач, порождаемых моим же успешным отделыванием. Это перпетуум-отделывание!

Он впал в отчаянную ярость, ржавую и звонкую. За три дня, не отрываясь от стула, который тихо плакал деревянными слезами, он отмахал целую пропасть дел. Он отделывался так яростно, что у него чуть не отвалилась печень — она просто сделала «хлоп» и на минуту повисла на нервных ниточках, как груша. Цель была благородна: отделаться на три дня вперёд, чтобы провалиться в бездну ничегонеделания.

И вот он сидит. Пустота вокруг густая, как суп из тишины. Скука скребётся в углу длинным розовым ногтем. И он, о ужас, начинает делать что-то — чинить карандаш, переставлять книги по цвету корешка, — лишь бы отделаться от этой пустоты. Круг замкнулся. «Делегатор-3000» в углу тихо хохочет, пуская мыльные пузыри из патрубка.

А потом случилась авария. Захотев отделаться от сомнения насчёт прочности полки, он одним махом поставил на неё тяжёлую книгу «Полная история откладываний». Полка, с трагическим скрипом, совершила самоубийство, увлекая за собой вазу, тень от вазы и спящего кота. Теперь он влип. Влип насмерть, в самую гущу бытия, в липкую смолу последствий. От этого уже не отделаешься простым аппаратом. Нужен целый завод. Или любовь. Но любовь — это такой процесс, от которого отделываются ещё дольше, и уже с помощью совершенно иных, более дорогих и шумных механизмов.

Он вздохнул. Завтра снова придётся заводить «Делегатор». Хотя нет. Завтра прикажет приходить сам «Делегатор». В трёх экземплярах.


3



Дела лежали на нём, как мокрая тряпичная кукла незнакомого ребёнка. Он пытался сбросить её, спеть ей песенку — «тра-ля-ля, вот и кончилось дело, отваливай, милое» — но кукла лишь глубже впивалась пуговицами-глазами в его грудную клетку, угрожая замшами на молнии.

«Зажмурься и съешь это яблоко, — сказал он себе, имея в виду яблоко обязанности. — И тогда, быть может, оно перестанет излучать это назойливое гамма-излучение ожидания». Он откусил. Вкус был как у картонного макета яблока, пропитанного пылью архива. Но дел стало меньше ровно на одно. Одно яблоко. Остальные же, грушей, ананасом и чем-то неопознанно-бюрократическим, продолжали висеть в воздухе, нарушая законы физики и просто приличия.

Собеседник сидел напротив и улыбался всеми тридцатью двумя клавишами рояля, что были у него вместо зубов. Говорить с ним приветливо было всё равно что смазывать маслом тикающую бомбу: приятно для механизма, но совершенно не меняет сути взрыва. Отделаться? Нельзя. Вежливость — это клей, который намертво приваривает тебя к стулу в гостях у вечности. А вечность пахнет вчерашним супом и старыми газетами.

Он отмахал. Отмахал целую пропасть, как будто он великий канатоходец над бездной скуки, а вместо шеста у него — острый, как бритва, список. Отмахался на три дня вперёд, почувствовав, как в груди что-то сладко оборвалось и заплакало машинным маслом. Свобода! Она лежала перед ним, холодная и голая, как только что вылупившийся птенец философии. Он посмотрел на неё, и ему стало неловко. Он сунул её в ящик стола, рядом с недочитанным романом и надеждами на лето. Пусть полежит.

Но от завтра не отделаться. Завтра было умным, хитрым зверьком. Оно сидело в углу комнаты, прикидывалось тенечком от лампы, но он знал: ровно в полночь оно вырастет, сбросит камуфляж и предъявит ему новый, свежий, только что испечённый в кондитерской времени, комплект дел. С хрустящей корочкой сроков и кремом из противоречивых указаний.

Они дали ему новое задание именно потому, что он так красиво и благополучно отделался от старого. Это была их месть. Их инфернальная бухгалтерия: если клиент счастлив, его счастье необходимо немедленно конфисковать и выдать ему взамен двойную порцию ответственности. И так — до бесконечности. Он начинал подозревать, что умер где-то на втором пункте первого списка и теперь попал в особый ад для перфекционистов, где наградой за хорошо выполненную работу является просто более сложная работа. А скука... о, скука была его тайным любовником. Чтобы отделаться от её липких ласк, он снова начинал делать дела. Порочный круг, начертанный сапогом начальника на песке его времени.

А потом случилась осечка. Он хотел отделаться быстро, одним изящным движением, как фехтовальщик. Но вместо этого ткнул стилетом не туда и попал прямиком в сердцевину Большой Порчи. Теперь он был влип. Влип насмерть, как муха в идеально прозрачный, ещё не застывший янтарь будущего провала. Дела смотрели на него со всех полок, с экрана, из темноты под кроватью. Они тихонько посмеивались, шелестя своими страницами-щупальцами.

Он вздохнул, достал из ящика ту самую холодную, голую свободу, надел её на себя, как пиджак, который мал. Сел за стол. И, чтобы хоть как-то отделаться от ужаса предстоящего, начал делать следующее дело. Первое в списке, который никогда не кончится. Потому что единственный способ отделаться от жизни — это жить. А он, кажется, был ещё жив. К несчастью.