Тайная книга Грааля гл 31, 32, 33

   ГЛАВА 31

                Замок Шарбоньер, вечерня  {18 часов}

—Откройте! — мужчина стоял за стенами, у главных ворот замка.

—Кто вы такой? — стражник свесился между зубцами, подставив голову под ливень.

—Мое имя Черкамон, бедный соратник Христа и Храма Соломона; я прибыл из Арля по приказу Великого магистра с просьбой об аудиенции к графу Томмазо де Марьена.

  Стражники отошли от парапета и посовещались. Один из них спустился, чтобы поближе рассмотреть незнакомца, а вернувшись, подтвердил, что это действительно тамплиер, и тогда страж, стоявший на разводном мосту, приказал поднять решетку. Внутренний мост с грохотом опустился, и одновременно с ним поднялась вторая решетка. Послышался глухой стук копыт по мосту, лязг сбруи и беспокойное дыхание животного.

 Джизоне с любопытством рассматривал гостя. Рыцарь редкой элегантности, верхом на великолепном белом скакуне. Тамплиер, убийца, исполнитель Божьей воли. Конюх прильнул к машикулям {бойницам}, увидев, как тот прошел вниз, его гордую стройную фигуру, широкие плечи, с которых,  неслыханное для тамплиера дело, свисал арбалет. 

 Гостеприимство графа Томмазо было общеизвестным, тем более день клонился к закату,  и он поспешил готовит место в конюшне.
 

                ГЛАВА 32

Увидев его вблизи – с бородой и короткими, мокрыми от дождя волосами, с красным крестом на плаще и плече сюрко – Джизоне затрепетал. Воин-монах независимого военного Ордена Тамплиеров, подумал он, защитник паломников и Небесного Града.

—Мальчик!

Он вздрогнул, когда тот обратился к нему.

— Добро пожаловать! — он опустился на колени в дождевую воду, приветствуя рыцаря верхом на коне, с поводьями в руках, выделявшегося на фоне серой арки, изрезанной косыми полосками дождя. Капли барабанили по щиту, висевшему на боку коня – единственному оружию, которое разрешили ему оставить; остальное будет возвращено, когда он покинет замок.

—Позвольте мне помочь вам спешиться,  — он быстро поднялся, держа в руках метлу, как обнаженный меч.

—Благослови тебя Бог,  — ответил Черкамон. — Но помоги лучше этому бедному животному.

—Конечно, достопочтенный брат.

Он с восхищением оглядел его. У тамплиера был безупречный, но в то же время свирепый вид, взгляд — полный огня и воды, улыбка — нежной и суровой. Он был строен, как и подобает истинному рыцарю, а на лице застыло выражение настороженности и лукавства. 

Джизоне схватил поводья коня и потянул на себя.

—Я слышал о вас, —произнес он, задыхаясь от волнения.

—Обо мне? — Черкамон вытер рукавом мокрый лоб и спешился.

—О вашем Ордене, мессер. Ведь вы со Святой Земли?

—Так и есть.

— И вы были там?

—Да, несколько лет.

—Святая Земля, — мечтательно пробормотал он. — Говорят, Иерусалим прекрасен.

—Это центр мира, мальчик.

—А правда, что Гроб Господа нашего находится там?

—Конечно.

—И Иисус родился в тех краях?

— Верно.

— И вы видели его следы собственными глазами?

— Видел.

— Значит, он действительно существовал, а не выдумка священников?

   Услыхав этот вопрос, Черкамон вздрогнул.

Дождь лил как из ведра, и временами в конюшню задувал влажный ветер.

—Ты задаешь слишком много вопросов, парень.

—Простите мою дерзость,  достопочтенный брат, такова уж моя природа, — он помолчал. —Скажите, откуда вы приехали, если не из Иерусалима?

—Иерусалим в руках сарацин, неужто ты не знаешь? Орден теперь в Акре, — Черкамон вытер мокрую от дождя бороду и едва заметно улыбнулся. — А я из Прованса.

—Интересно, какой путь вы проделали, — проронил Джизоне, снимая с коня удила и седло и вешая их на балку.

—Долгий,— тамплиер погладил мускулистую шею своего коня, белую, как  плащ на всаднике.— Как тебя зовут, мальчик?

Он снова опустился на колени, устремив взгляд в землю:

—Джизоне де Утремер.

—Конюх с таким звучным именем?

—По правде говоря, все зовут меня просто Джизоне. Но мне нравится называть себя так, потому что я родился на Святой Земле. Мой отец был воином. Меня подобрал на поле боя и привез сюда рыцарь. Я, едва рожденный, путешествовал в повозке рядом с сундуком, наполненным забальзамированными сердцами: они были вырезаны из груди рыцарей, павших в бою, и отправлены на родину к своим любимым, как самый драгоценный орган, символ вечной любви. Мне рассказывал об этом бывший капеллан Шарбоньера, но граф говорит, что ничего такого не слышал, и что я все придумал.

—Ты знаешь имя человека, который спас тебя?

—Нет.

—А кто твои отец и мать?

—Не знаю. Кажется, мой отец был отсюда. А вот мать, возможно, родом из тех мест, далеко на севере, что вечно покрыты льдом. Я слышал, что волки, отважившись забрести в тот край, слепнут от яркого сияния снега.

—Никогда не слышал о таком месте . А теперь давай  поднимайся. Хватит протирать коленки.

 Мальчик поднял голову и уставился на  руки Черкамона. Они походили на кузнечные тиски и были сплошь покрыты мозолями от регулярных тренировок с мечом. Не то, что изнеженные руки монаха-писца, перепачканные чернилами.

—Разрешите, —он, словно оруженосец, помог рыцарю снять доспехи  и заверил, что сам высушит кольчугу и отполирует ее как надо.

Черкамон развел рукам и позволил себя раздеть — в этой позе, с мокрой бородой, он походил на распятие.

—Итак, передо мной очень любопытный конюх с загадочной биографией!

— Простите, — пробормотал Джизоне. — Я грешу высокомерием и тщеславием.

Черкамон рассмеялся.

— Хотел бы ты отправиться в Святую Землю сражаться с неверными?

— Не знаю.

— Чего ты не знаешь?

— Многого, достопочтенный брат.

— Похоже, ты знаешь больше, чем можно ожидать от конюха. Так хотел бы отправиться в Святую Землю, где, как ты утверждаешь, родился?

— Да, мессер, но не сражаться. Я ни разу не встречал ни одного сарацина, как же я могу ненавидеть их?

— Для убийства не обязательна ненависть. Мы, тамплиеры, убиваем из любви.

— Как такое возможно?

— Мы сражаемся со злом, а если гибнем в бою, попадаем на небеса.

— Но разве Христос стал бы убивать? — невольно воскликнул Джизоне. — Я хотел бы делать то, что одобрит Господь. Но, честно говоря, я сбит с толку.

— Мы все сбиты с толку, — Черкамон осмотрел ноги коня, убеждаясь, что на них нет ран.

— Сарацин не было во времена Иисуса. Ведь правда?

— Полагаю, ты знаешь, кто был на Святой Земле до Христа.

— В Иерусалиме жили евреи и многие другие народы, а во времена Иисуса командовали римляне.

—Да, все верно.

— Тем, что я знаю,  я обязан таким благородным рыцарям, как вы,  которые дарят мне свое милосердие и мудрость.

— Хорошо, а теперь хочу дать отдых своим уставшим костям.

— Сегодня вечером  в замке состоится пир в честь мессера Пио, самого доблестного рыцаря в мире. Вы здесь, потому что вас пригласили?

— Нет, — Черкамон снял с седла большую прямоугольную кожаную сумку, застегнутую кожаными ремнями и пряжками, и прижал ее к груди. — Я не хожу на пиры.

Он шагнул под дождь и поспешил в сторону часовни.


                ГЛАВА 33

Дождь прекратился и граф Томмазо вышел из башни, поднялся на стены, с высоты любуясь угасающим закатом.

Шторм отступил, обнажив горизонт с багряным проблеском меж серых горных вершин.

Ощутив на коже первое дыхание ночи, он положил руки на влажный камень, окидывая взглядом туманный лес и бескрайние пустоши, за ними – холодные, глубокие ущелья, а дальше – зубчатые горы, бескрайнюю ничейную землю.

Стражи застыли в свете потрескивающих факелов — белых глаз на фоне закатных сумерек — готовые броситься к синьору по кивку его головы.

Будет большой пир, подумал он, с изысканной едой, музыкой и танцами до глубокой ночи. Праздник в честь победы Пио. Именно так он объявил всем, скрывая истину: это будет прощание перед изгнанием из графства. Обстоятельства  вынуждают его сделать это — так хочет епископ. Не в его силах держать при дворе отлученного рыцаря. Всего несколько дней, и Гальфрид перейдет от угроз к действиям. Но даже без фактического отлучения, с пергаментами и печатями, атмосфера, сложившаяся вокруг Пио и Изельды, стала невыносимой, неприемлемой, как и сама мысль, что один из замков Морьены принадлежит одинокой и больной женщине, еретичке, ненавистной епископу и всем вокруг, кроме крестьян, населяющих ее земли, которые, как говорили, жалеют ее и горячо любят. В любом случае, ей придется отдать замок, покаяться, отречься и удалиться в монастырь.

И потом — остается  замок де Флора.

Томмазо отправил туда гарнизон с приказом завладеть им; он прибудет на следующий день, чтобы подтвердить свершившийся факт. Так что сегодня же они отпразднуют окончание проблемы де Флора. Он подумал о своей коллекции реликвий, о Святой Плащанице, и дрожь предвкушения  пробежала по его телу.

—Ваша Светлость, —перед ним склонился Раймондо, дозорный. — В замок прибыл рыцарь, он просит вашей аудиенции.

—Завтра, завтра,— отмахнулся Томмазо, делая вид, что заворожен пейзажем, темнеющим в последних лучах заката, но продолжая прислушиваться к бурлящему потоку своих мыслей. Котел слов, в котором постоянно всплывало имя Пио.

  Капитан его личной гвардии всегда был верен ему.
 
Лучший его рыцарь. Ни единой жалобы. Ни одного необоснованного требования. Готовый без колебаний в любой момент выказать  преданность и мужество. Он несомненно не заслуживал того, чтобы его вот так прогнали, оттолкнули, как червя. Пио был подобен солнечному лучу: он мог шагнуть в слизь отхожего места, не запачкавшись. Однако Томмазо должен был изгнать его, ради блага и мира графства и знал, что у него нет выбора. Это знание, не всегда четкое и кристальное, смешивалось с угрызениями совести; он ощущал его под грудиной, жгучее, как сгусток яда.

Дозорный все еще оставался рядом.

— Ваша Светлость, это рыцарь…

— Да хоть сам Папа, -  резко оборвал Томмазо. — Никаких аудиенций в этот час. Не сегодня. Окажите ему гостеприимство. И если хочет, может присоединиться к нам на пиру. Сегодня праздник.

Никогда еще это слово не произносилось с такой горечью.