Сердца трёх

                Однажды в... СССР

                (Психологический боевик)   
               
                Глава 1
               
                Сердца трёх   
       
               
"Но я посмею предположить, что дьявол   может знать мысли людей, которые духовно мертвы по своим грехам и преступлениям; которые грешат направо и налево, и тем самым, исполняют волю лукавого!» )Еф. 2: 1-3)

 
— Резник!                Ян повернул голову и… враз захлебнулся кровью — мощный удар тяжелой свинчаткой в нос слил парня на землю и на мгновение вырубил его из сознания, запеленав во тьму.                Когда же тьма отступила, Ян увидел нависшее над ним широкое и перекошенное ненавистью угреватое лицо Вовки Лелюха, второгодника из соседней школы:                — Слышь, ты, маланец, я тебе последний раз излагаю, чтобы мимо моей школы не шлялся. И кацапчику, корешу своему, передай — увижу еще хоть раз, прибью!                Боль не отпускала, пыточными тисками сжимая голову.  Глаза закрылись сами собой.
               


                ——————————————
      
Мраморный зал. Безмерный и величественный! Он безграничен настолько, что, сколько не шагай, не узреешь края! И потолок тоже —в дальних далях, задираешь голову и конца-края не видать! Но всё же сознаёшь, что чертог сей — из мрамора. Играет музыка… Мелодия не чёткая, расплывчатая; звучит негромко, но она заполняет всё пространство. Зал пуст, если не считать длинного и тоже мраморного стола.                За столом двое мужчин, но если бы кто-то смотрел, то не увидел бы их. Только они видят друг друга…. Мужчины до удивления похожи друг на друга, может, близнецы?! И одеты одинаково – стильные чёрные костюмы; дорогая, чистой кожи, обувь. Приятно наблюдать таких мужчин.                Назовём их: Бонум  и Малум.                Они беседуют, не повышая голоса и без интонаций.                Малум: — Всё, чем ты занимаешься – возня! Они не оценят!                Бонум: — Мне не нужна оценка! Всё, чего я желаю, это их нравственности и в перспективе – союза со мной!                Малум: — Ха! Союза с тобой! Уверяю — этого ты не дождёшься! Всё, чему они научились — это истреблять друг друга!                Бонум: — Это ты их научил!                Малум: — О, да! И они — добрые ученики! Так было и так будет вечно! А я им в этом помогу!                Бонум: — Не обольщайся! Ведь не тебе решать! Не ты здесь правишь!                Малум: — Верно, не я… Пока не я...
                ———————————

Семидесятые годы двадцатого столетия.                На высоком, сплошь укрытом зеленым ковром холме, омываемом бирюзовой лентой одного из притоков Днепра и увенчанном пятью голубыми куполами белоснежного собора, уютно улёгся один из старейших городков Украины — Кремень.                Когда в двенадцатом веке русские князья вознамерились строить заслон от нападения половцев, на южной границе Руси появились сторожевые крепостцы, позже ставшие городками.                Одним из таких городков и был Кремень. Тихие улочки. Облитое тёмной зеленью небо от уткнувшихся кронами друг в друга и напрочь заслонявших солнце мощных каштанов в нескончаемых скверах. Частный сектор.                И разве что, в центре городка, как и повсюду в те времена, возвышалось высокое и неприступное здание горкома партии вкупе с горисполкомом. Окна его смотрели на одинокую статую вечного вождя — с кепкой в вытянутой руке и общественным туалетом для голубей на его лысой голове — одиноко стоявшего на пустынной площади.                А может это вождь смотрел в окна горкома, пытаясь угадать, всё ли там ладно и всё ли выполняется согласно заветам его.                Жители городка большей частью работали на двух кондитерских фабриках, а также на сахарном и машиностроительном заводах, оставшихся городу в наследство от царских времён.                После рабочего дня, народ расходился по домам и отрабатывал вторую смену на собственных огородах и в самодельных теплицах. Двухсменка начиналась ранней весной и заканчивалась осенью.                А вот зимой, кроме работы на предприятиях, особенно делать было нечего, поэтому, как правило, именно в эти зимние месяцы жёны сообщали своим мужьям, что ждут пополнения. Можно сказать, благодаря зимам, и появлялась ребятня в Кремне, чтобы со временем постигать разумное, доброе, вечное аж в целых восьми школах, из которых семь были украинскими и только одна – русская.                Вот в этой русской школе и учились девятиклассники Глеб Теплов, которого Лелюх обозвал «кацапом» и его закадычный друг Ян Резник.                Ян, жизнь которого разделилась на «до» и «после» с того момента, как злым свинцом (слава Богу, хоть не смертельным) он был сбит с ног, потеряв сознание. И война между двумя друзьями и шайкой Лелюха шла уже не один год.                Хотя, какая там война: Вовка и шестеро его корешей уже год гонялись за Яном и Глебом, когда те по пути домой шли мимо их школы и если ловили, то доставалось друзьям по полной. Не раз приходили домой с подбитым глазом или в разорванной рубашке.               
А в то самое время, когда Лелюх с приятелями напали и вырубили Яна, Глеб Теплов — небольшого роста, но крепко скроенный голубоглазый и русоволосый парняга с довольно правильными, но чуть размытыми чертами лица — типичный русак, ничего не подозревая, поджидал его на своей голубятне, состоящей из двух небольших комнатёнок.                Одна, собственно, для голубей, другая попросторнее – для ребят, там пылились хоть и старенький, но довольно объёмный диванчик, два стула и деревянный столик.                Ещё в прошлом году Глеб выучился играть на гитаре. И, несмотря на то, что все девять классов он числился отличником, Глеб всерьёз и надолго «заболел» своим новым увлечением.                И сегодня он решил «бастовать» последнюю пару, незаметно смывшись с уроков прямо на свою голубятню. А там его с нетерпением ждала старенькая, но прекрасно сохранившаяся «Кремона» с необыкновенно                глубоким настоящим испанским тембром.  Гитару он выменял на поясной охотничий нож, доставшийся ему от деда.                Ждала, потому как прозябать на стареньком диване под монотонное воркованье голубей всю ночь и половину дня в унылом одиночестве ей было скучно донельзя.  Скорее бы уже пришёл её друг и повелитель, и, обняв своими сильными руками, прижал бы трепетно к своей груди.                Ну а потом — вообще восторг, когда так ловко и нежно его пальцы начинают перебирать струны. Ведь струны — они и есть её душа. Поющая то сладко, то тревожно и прямо в унисон его душе, передающей чувства Глеба через изящные музыкальные пальцы и бархатный, такой любимый голос. Конечно же гитара понимала, что влюблена она безумно в Глеба. И им любима тоже — тут сомнений нет.                И когда он вошёл, обнял и положил к себе на колени, она счастливо вздохнула, издав чуть слышный чувственный аккорд.                А тут и еще одна страсть на Глеба нахлынула: сюрпризом даже для самого себя он вдруг заделался певцом, поэтом, и композитором в одном стакане. В общем, первым настоящим бардом в их крохотном городке.                Обычно, первая строка влетала ему в ухо откуда-то сверху (с неба что ли?) вместе с мелодией. А уж потом он, не спеша, наматывал на эту первую — другие, строчку за строчкой, как скатывают с малого комочка снега пухлый Снеговик.                И, конечно же, все его песенки, как на подбор, пылали романтикой, пестрели многоточиями:
Ну почему так странно мир устроен                Не будет завтра того, что было вчера…                Ну а сегодня ты уйдешь со мною,                За горизонт уйдешь … в последний раз…               
— склонившись над столиком записывал Глеб химическим карандашом ровным убористым почерком в чуть пожелтевшую от времени тетрадку в клеточку. Этот первый куплет он придумал ещё на уроке биологии под монотонный голос Серафимы Фёдоровны, которую никто никогда не слушал, а все занимались своими делами. Она прекрасно знала это, но почему-то не обращала на нерадивых учеников никакого внимания. Возможно потому, что до пенсии ей оставалось проработать всего ничего.   
Второй куплет застрял. Глеб напряженно, закрыв глаза, пытался вызвать в своём воображении печального юношу, сидящего на берегу моря, сердце которого разрывается от предстоящей разлуки с любимой девушкой. Представить юношу у него никак не получалось. А вот когда перед его взором возникла стройная беспечно улыбающаяся зеленоглазка с пылающими огнём и развевающимися на ветру волосами, тут сразу дело и заладилось:               
— Не будет слёз, не будет и улыбок,                Мёртвая тишь, как в царстве скал и лагун…                Друзьям скажу: «Ну наконец свалилась глыба…»                Чтоб не подумали, что плакать я могу.
Глеб задумался, покусывая кончик карандаша: «И где это Яна носит? Уроки схлопнулись уже давно. Кружка литературного сегодня нет, завтра кружок». — Глеб вновь переключился на стихи:
Я не философ, хоть и стать им рад бы,                Но говорю, вновь видя прекрасный мираж:                «Это неправда, ну конечно, это неправда,                Что должен быть, когда-то быть последний раз…»               
— написал он и, взяв гитару, стал подбирать аккорды к мелодии, уже плескавшейся в его голове.                Два часа пролетели, как одна минута, а Яна всё не было. Такого раньше не случалось. В душе похолодало: «Куда ещё он влип?»                Отложив гитару, Глеб вихрем скатился по ступеням лестницы и помчался к дому друга. 
                ———————
Мать Яна гордилась своим библейским именем «Эсфирь», хотя все знакомые звали ее «тётя Туся».                Вдвоём с сыном они занимали небольшую комнату в глинобитном и чистом домике на три семьи, построенном ещё до войны. Широкая панцирная кровать, на которой после тяжелых дневных, а иногда и вечерних трудов коротала своё бабье одиночество тетя Туся; старый, продавленный диванчик, где погружался в свои детские, а потом и юношеские сны её сынок; большой, круглый стол, с керосиновым примусом для готовки еды и для работы; шкафчик с посудой и полупустой рассохшийся гардероб со скромненькой одежонкой, а также рукомойник с ведром под ним — вся нехитрая обстановка однокомнатных “хором”, полученных лет десять тому назад отцом Яна — офицером-ракетчиком, сгоревшим от рака, когда Яну не исполнилось ещё и десяти лет.                Отец запомнился Яну немногословным, неулыбчивым, серьёзным. Он вечно пропадал на службе, а в те редкие дни, когда был дома, он больше времени общался со своей женой, не с Яном. Любил жену безмерно.                И сына он любил, но почему-то был уверен, что нежность проявлять возможно только к женщине. С мужчиной, хоть и малышом, отцу быть надлежит лишь строгим и серьёзным. А потому что тот — будущий воин, защитник семьи и Отечества. Отец Яна был коммунистом.                Портрет отца висел рядом с пожелтевшим фото деда Яна, сухощавого с широко распахнутыми миндалевидными добрыми глазами, навсегда оставившего до боли любившего его внука через год после смерти отца.               
Тётя Туся слыла одной из самых узнаваемых и уважаемых персон в их крохотном городке. Натуральная брюнетка — а что ж, южная женщина — лет под пятьдесят, хотя дать можно намного меньше. Вышла замуж и Яна родила довольно поздно. На удивление высокая, с модной пышной причёской, выразительными темными маслинами глаз и, неожиданно для еврейки, точёным, чуть курносым носиком, она всю жизнь проработала в парикмахерской в центре города и по общему признанию была одной из лучших мастериц своего дела.                Мало того, что ей частенько приходилось вкалывать по две смены, так еще и дома тётя Туся не отказывалась наводить красоту своим постоянным клиенткам —варганила им химические завивки на любой вкус.  Вот тут-то и пригождался примус, на котором урчал металлический бак с резиновыми трубками, тянувшейся к волосам очередной модницы.                Вдобавок, ей неизменно приходилось играть ещё одну роль — роль, как бы сейчас сказали, личного психолога, так как не позволить себе впитывать пространные душевные излияния клиенток она просто не решалась. К тому же тётя Туся была уверена, что это тоже часть её работы.                О шмотках, ценах говорили мало. Всё больше о семейных неурядицах: у одной мужик за молодой ухлёстывает, не обращая на жену внимания; у другой — подруга лучшая на мужа глаз положила; третья как не прячет самогон, а муж всё равно находит; у четвёртой — сын балбес, вот уже скоро год, как с армии вернулся, а работать не идёт. Ну, точно «закроют» за тунеядство…                Всех-то их тётя Туся выслушает, всех успокоит, а то и дельным советом пожалует. И, что уж тут говорить, конечно, благодаря этому (вместе с замысловатыми причёсками, которые у каждой клиентки были: «Раз на город!») её популярность росла, как на дрожжах.                Женихов, пытавшихся подбивать к ней клинья, в том числе и одного отставного генерала, она отваживала быстро — память об умершем муже хранила свято. Однолюбка, значит.                А еще тётю Тусю обожали мальчишки — соседи и приятели Яна.                Иногда по выходным они собирались на крыльце её дома и вместе с ней вели самые серьёзные разговоры на любые темы. В особенности: о мужчинах и женщинах, об их отношениях, о духовном и телесном — про ЭТО, значит.                Конечно, разговорчики эти были, скорее, пресс-конференции, чем диалоги: мальчишки спрашивали, а тётя Туся отвечала. И вопросы могли быть самыми взрослыми, такими, которые даже у родителей не спросишь, а вот у тёти Туси — можно.                Чувствовалась в ней какая-то магическая сила, и откровенность её тоже была волшебной. Пацаны слушали её, раскрыв рты, а когда наступало время расходиться по домам, то ощущали они себя чуть ли не на несколько лет взрослее.                А что Глеб? Вот тут особый случай.                Днюя и ночуя в доме своего лучшего друга и в обязательном порядке участвуя в посиделках на крыльце (ну как же без него?!), Глеб не столько слушал, сколько жёг глазами тётю Тусю.                Её еще не увядшая красота и необычайная харизма окутывали сердце Глеба счастливым облаком, как будто кто-то тихонько нежными пальчиками перебирал струны его мальчишеской души. Нет, это была не любовь. Скорее — реальная влюблённость во что-то высшее, непостижимое — в красоту и мудрость этой необычайной женщины — матери его друга.                И было кое-что ещё…                Слушая неторопливую речь тёти Туси, он получал неизъяснимое наслаждение уже только от глубокого тембра её голоса, звучавшего для него чудесной музыкой. И он смотрел на неё так, будто хотел запомнить, впитать в себя каждую чёрточку её лица, будто бы видел её в последний раз.                А иногда, глядя на её ладную фигуру, на полную шею, на большие груди, скрывавшиеся под ею же связанным голубым свитером, красиво обрамляемым волнами её чёрных с отливом, волос («Боже, я что совсем рехнулся?!»), он, разом вспыхивая, будто спичка, представлял в своём воображении… её и себя. Только её и себя. Да, вдвоём. Где? А на голубятне, на стареньком диванчике, где, закрыв глаза… нежно касается её полных губ, а она отвечает ему тем же. И… он чувствовал, как нижняя часть его тела сначала деревенеет, а потом вспыхивает огнём, и жар, поднимается выше и выше.                «Фух! Точно рехнулся! С катушек съехал… сопляк недоделанный!» — Глеб мысленно обливал себя ледяной водой и становился тем, кем он и был — шестнадцатилетним пацаном, другом её сына. Другом, который был ему дороже, чем брат…                Вот почему, не дождавшись Яна после уроков на голубятне, Глеб полетел к нему домой. На его стук дверь неожиданно открыла тётя Туся («Чё это она не на работе?)                — А Ян дома? Здравствуйте… — радостно улыбнулся Глеб.                Но ответной улыбки не получил. В глазах слёзы.                — А Яну нос сломали…                — Кто?!                — Лелюх с корешами, а то не догадываешься?                — За что?                — За что, за что? За еврейский нос!                — Какой же он у него еврейский, курносый, как и у хохлов.
Тётя Туся молчала, но в её мгновенно высохших глазах Глеб разглядел не просто лёд— в них стыло целое озеро ледяного презрения:                — Глеб, вот ты мне скажи: вы когда-нибудь собираетесь мужиками становится? Или так и будете от шпаны бегать да увечья в дом носить?! Мало тебя «кацапом» дразнили? Мало с фонарями домой возвращался? Я — баба, и как бы сына ни любила, но разбираться за него не собираюсь. Сами должны свои проблемы решать! — Тётя Туся помолчала.                — Ладно, валяй домой.  — Произнесла она чуть более тёплым тоном. — Яну сейчас не до разговоров. Завтра придёшь.                Обескураженный Глеб невнятно кивнул и поплёлся на голубятню. Подумать действительно, было о чём.

Захар Теплов к своим сорока годам и плавать-то толком не обучился. А тут – нате вам – Одер форсировать!                Видывал Захар речки покрупнее, чем Одер, но, всё же, ежели с плота в реку плюхнуться, то велика вероятность на дно уйти – немец-то во время переправы палит, как угорелый! Поэтому, только и остаётся, что на счастливый случай уповать! Помолился бы богу, да только смысла нет – сызмальства в атеистах числился…                «Загружайсь!», — зычный голос командира; и побежали солдатики кто на плоты, а кто на лодки.                Захар думал: что ж надёжнее: лодка иль плот — порешил плот. Места поболее будет, а значит, и шансов уцелеть больше. Почитай уже пятый год он с немцем воюет, пообвыкся и пороху понюхал немеряно, а вот наград пока не заимел. Вот и шанс – коль Одер форсируем, то может и награда выйдет! А пока что есть у жены фотокарточка Захара только с автоматом…                Разместились по плотам, по лодкам и айда к вражескому берегу наперегонки: ведь факт известный – кто первым доберётся, того и к ордену представят. Вот и стараются, гребут, что есть солдатских сил! Захар тоже гребёт, но уже не за ради ордена, а уж больно выжить охота — страх, как в воде умирать не хочется!..                Вдруг по над всей переправой заухало, засвистело. Эх держитесь, братцы, ад начинается! Захар ещё крепче сжал весло, ещё чаще руками заработал…
«До чего ж приятно с самого верха наблюдать картину боя! Снаряды летят, мины свистят, людишки долю свою на войне испытывают! И невдомёк им, недалёким, что здесь не господин Случай дирижером выступает, а тот, кто выше всех, может даже выше самого Бога!..»                Малум долго и с удовольствием наблюдал за переправой; слушал канонаду взрывов, пронзительные стоны и истошные крики раненых; наконец, нашёл взглядом того, кого искал, хотя, чего искать-то – от него такой даже не страх, а смертельный ужас исходит, что до самого верха чувствуется; затем смахнул несуществующую пылинку на чёрном рукаве дорогого пиджака; вновь посмотрел на переправу, улыбнулся и щёлкнул пальцем.                В тот же миг немецкая мина ухнула у плота, на котором Захар Теплов выжить пытался. Плот кувыркнулся и все, кто были на нём, ушли под воду. Не выпуская из рук автомата, Захар в панике стал барахтаться и от этого стремительно терять силы. Он потерял способность мыслить и меньше, чем через минуту, простой советский солдат Захар Теплов, так и не заслуживший ни одной награды, ушёл на дно.
«Минута – тоже целая вечность!»                — Малум улыбнулся, снова смахнул несуществующую пылинку с пиджака, (тот ещё чистюля) и исчез.
                --------------------------------
Если на кого-то Глеб и хотел быть похожим, так это на своего деда Захара, который геройски погиб при форсировании Одера.                Осталась только фотокарточка, на которой дед с автоматом в руках. Дед на этой карточке такой весёлый, с широко распахнутыми глазами, и сразу видно, что герой — ничего и никого не боится!..
Следующим утром Глеб просыпается и первым делом плетётся на кухню, воды попить.                Подходит к кухне, а там… дед за столом сидит. Собственной персоной!  Такой же широкоплечий, коренастый и автомат в руках, ну прямо, как на карточке! Глеб, застыл, глазам своим не верит!                Дед: «Долго спишь, внучок! Так-то можно и всю жизнь проспать».                А Глеб словно язык проглотил! Дед понимающе улыбается: «Садись, Глебка, поговорить с тобой хочу!»                Глеб на негнущихся ногах проходит к столу и садится на табурет. Дед-герой долго рассматривает внука, затем удовлетворённо крякает и говорит: «Вижу, силушкой тебя Бог не обидел. Ты, Глебка, меня не позорь! Мы, Тепловы, никогда труса не праздновали. Коль появился враг — вооружись и дай ему отпор по всем правилам!  Да так, чтоб навеки запомнил и тебя десятой дорогой обходил!  Ты меня понял?!» — Сказал и суёт ему свой автомат.                Глеб держит автомат, чувствует холодный металл ствола и гладкую, заполированную поверхность приклада. Потянулся к затвору, (автоматически, на генном уровне понимая, как управляться с автоматом.) Но дед не даёт: «Охолонь, подержал и будя! Теперь знаешь, что такое чувствовать себя мужиком!»
 Глеб открывает глаза… Оглядывается вокруг… Он лежит в постели… Значит, это только сон, но какой явный!.. Вспомнил всё до мельчайших деталей, даже пальцы холод металла ещё чувствуют.                И вдруг пришло понимание, не зря появился дед. Это намёк!.. Надо себя перебороть! Перебороть свой страх! Мало быть отличником, давно пора воином становиться!                Глеб вскочил с кровати, быстро оделся и айда к Яну! Про деда, конечно, рассказывать не стоит, (всё равно не поверит, да еще и засмеёт), а вот что нужно делать, тут есть идеи!..
                ————————————————————
     Войдя в общий коридорчик, Глеб постучал и толкнул обитую стареньким коричневым дерматином дверь в комнату Яна. Она открылась. Увидев лежавшего на диване друга, Глеб замер на месте.                Две пухлые иссиня-черные блямбы почти залепили глаза Яна, оставив лишь узенькие щёлочки. А между ними еще вчера — аккуратный чуть курносый, а сегодня —просто отвратительная картофелина, бесформенная набухшая картофелина — нос. Золотистые, (не в мать), волосы темнели на зелёной подушке.                — Ян, это… как?.. — только и вымолвил Глеб.                Ян помолчал, вздохнул и каким-то не своим чуть слышным гнусавым голосом выдавил:                — Он… сзади был… я про своё думал, и тут — крик. Обернулся и… с катушек. Боль такая, что вырубился сразу. А когда открыл глаза, рожу его увидел. Он сказал… еще раз пойдём мимо первой школы — прибьёт. И тебе передал… то же…   Ещё и кацапом обозвал.                — А чего ж ты опять мимо первой школы попёрся? В обход не пошёл? Сколько раз уже нам попадало.                — Честно? Задумался… Ну и потом, Глеб, чёрт побери, это что не наш с тобой город?! И сколько мы ещё будем терпеть это чучело?!  Давай завтра рванём в милицию и всё расскажем. Пацаны подтвердят, сколько раз мы от лелюхинских получали. Посадят гада — туда ему и дорога! — хотел приподняться Ян, но ожившая боль заставила его ойкнуть и ухнуть назад в подушку.                — В милицию?! — вдруг вспыхнул Глеб. — Ну уж нет. Во-первых, мы ничего не докажем. А во-вторых, Ян, хватит нам труса праздновать (невольно повторил он слова деда Захара). Мужики мы или кто?                — Но… ты что предлагаешь?                — А вооружиться нам надо и дать отпор, —теми же дедовыми словами автоматом выпалил Глеб.                — Вооружиться?! Чем? Да мы и «махаться-то» не умеем.                — Научимся.                — И где же ты такую школу, найдёшь? Что-то я о такой у нас не слышал.                — И не услышишь. А вот про Мишку Сайтоева слыхал?                —Того, что к нам из первой школы пришёл? Что в «В» классе? И что?                — Слышь, ты за своими книжками света белого уже не видишь. Ты в каком мире живёшь? Да уже вся школа знает, что Мишка, когда его четверо пацанов окружили, так он их всех так уделал… а одному даже палец сломал. Прикидываешь, один — четырёх оттырил! Его ж за это из школы и попёрли.                — Четырёх?! Ничего себе! Так может он амбал килограммов на сто, как наш земляк Лёня Жаботинский. И что? На кой ляд мы ему нужны?                — А такой, что попросим его нас научить.                — Здрассьте! С каких дел он нас учить будет? Хотя, вообще-то…                моя мама с его мамой знается.                — Ну и класс! Да и ещё… Насчёт вооружиться. Я знаю, как соорудить самострелы. Из стальной проволоки скоб понаделаем. Цевьё из деревянных брусков настрогаем. Резина у меня есть, то, что надо. Если правильную натяжку дать — до печёнок пуля достанет. Зуб даю! Решили?                Ян обречённо вздохнул:                — Решить-то решили, а что будет, посмотрим. У меня ещё и сотрясение мозга нашли. Короче, валяться и валяться. Недели две. Ладно, давай, попробую заснуть. Башка не проходит…               

      
          
                Глава 2
               
                Потомок самурая/


Мишка Сайтоев, о котором упоминал Глеб, был тот ещё фрукт.                Хотя ни на сто, ни даже на семьдесят килограммов не тянул и близко.                Вообще-то исконно фамилия его прадеда была «Сайто» — весьма известная в Японии самурайская фамилия. И вне всяких сомнений, кипящая река генов его прадеда-самурая через его деда и отца плавно перетекла не только в Мишкино тело, но и в самую глубь его души.                В русско-японскую войну пленных японцев в России набралось не так уж и много —около двух тысяч. И как среди них оказался офицер и настоящий самурай из старинной династии — предок Мишки — непонятно. Не иначе, как раненого или контуженного взяли.                По рассказам Мишкиного деда был прадед человек взрывной, непредсказуемый и непокорный. Попав с основной массой пленных в село Медведь под Новгородом, он уже вскоре сбежал и, не зная ни одного русского слова, сумел обаять русскую девушку, проживавшую с матерью в лесной деревеньке под Псковом. Там и осел. Там же и дед Мишкин появился.                Дед этот еще с малолетства имел тягу к земле, а когда подрос и похоронил батю, подался на юг, на украинские чернозёмы. Заякорился в селе Смелом недалеко от Кремня.                «Смелым» село это прозвали шведы ещё зимой 1709 года, когда они к Полтаве шли.  Купеческий Кремень к своему стыду и стыду потомков встречал захватчиков хлебом-солью.                А вот крутые склоны холмов, на которых село обустроилось, облитые защитниками водой и превратившиеся в лёд, надолго задержали продвижение отрядов Карла XII к месту своего окончательного разгрома. За этот подвиг село и назвали «Смелым».                В Смелом Мишкин дед завёл хозяйство, хатку хоть небольшую, но, практически, сам и сладил. Женился на черноокой хохлушке, которая ему родила сына.                Сменил фамилию на Сайтоев, храбро воевал в Отечественную в разведке и вернулся хоть и израненный весь, но живой и с двумя орденами Красной Звезды. Так что до девятого класса учился Мишка в сельской школе, восьмилетке. В город переехали недавно, когда пришло время идти в девятый класс.                Но если в школе Мишкина наука началась лишь с семи лет, то умение постоять за себя, науку боя —  он постигал гораздо раньше, лет с четырёх. Причём, учился он запоем.                А первым учителем у него был дед.                Каждый божий день то с утра, то днём, а то и вечером, когда время выпадало, гнал дед Мишку бегом до околицы села и дальше со склона вниз, а потом на склон вверх. Гнал не просто бегать, а ещё и с небольшим ведёрком воды в руке. Воду эту Миша должен был вылить в здоровенную железную бочку с узкой горловиной, которую на вершине холма установил дед. Только сперва от усталости и слабости рук у него почти вся вода на землю расплёскивалась.                И опять бег. Раз, другой и третий. Рубашонка — хоть выжимай, дыхалка, как у собаки в лютую жару, ноги ватные, а дед знай себе кричит: «Пошёл! Вперёд! Давай!»                И бежал Миша летом со ртом, забитым пылью аж до горла, а осенью и зимой в промокших насквозь сапогах. И только когда иссякали силы и падал он там, куда добежал, носом в землю, дед милостиво поднимал внука, не обмолвившись и словом, ни плохим, ни хорошим. Не принято у самураев эмоции показывать. Так учил деда его отец, когда ещё жив был.                Вскоре приспособился Миша всю воду из ведёрка в бочку переливать, ни капли не пролив на землю.                — Вот тебе и подарок, внучок, — добродушно заметил дед, увидев результат.                — Какой подарок, я же ничего не вижу…  Кто мне подарок даст?   
— А ты его уже сам себе дал. Выносливость и ловкость — лучше подарка и не придумаешь.                Только это ещё не всё. По возвращению домой другая карусель начиналась, не слабее первой.                Сначала заставлял дед Мишку на кулаках от земли отжиматься. И снова до тех пор, пока не падал внук в изнеможении. Причём, каждый день количество отжиманий увеличивалось. Понемногу, но добавлялось.                С пяти лет отжимания пошли уже не на кулаках, а на трёх пальцах каждой руки. Ой, как же тяжко поначалу было. И хоть дед ни единого разу Мишку не шлёпнул, короткий крик его недовольства стегал больнее бича.                После — подтягивания на самодельном турнике: два столба и деревяшка круглая между ними, которые дед же и соорудил.                — Когда до ста раз дойдёшь, причём, и утром, и вечером – скажешь мне. Знаю, не обманешь.. — наставлял дед.                А в перерывах кувырки. Ну это для Мишки — отдых. Мячиком катался он по двору, по траве, по снегу. Да не просто, а с прыжка — в кувырок раз, два, вскочил, разбежался, прыгнул — кувырок, вскочил, кувырок, кувырок, кувырок —  пока дед не остановит.  Но не только вперёд, а и назад.                Эти задние кувырки здорово помогали и в науке падать, на которую дед особое внимание обращал. И вскоре Мишка так ловко падать научился, что ни одного синяка на теле не светилось.                Дальше  растяжки пошли. Пока малец гибкий, связки свежие, резиновые. Вскоре он уже до получаса мог высиживать на двух брёвнах в шпагате. А головой к ногам складываться, так это вообще без проблем. Пресс накачал так, что палку о него сломать можно.                Не меньше времени убивалось и на прыжки. На правой, на левой, на двух ногах. Через бревно с места на одной ноге, через два бревна — на другой, сменил ноги.                И так каждый день, каждый божий день!                Другой бы пацанёнок в неполных Мишкиных — пешком под стол — уже сто раз бы из дому сбежал после таких измывательств. А тот лишь нижнюю губу закусит, глазами рысьими сверкнёт и снова вперёд. Видно и впрямь в прадеда пошёл, о котором ему дед немало рассказывал.                И только к пяти годам появилась у них во дворе настоящая макивара — упругая доска, вкопанная в землю за сараем и обмотанная связкой соломы.                      «И что это ещё дед придумал?» — не успел и подумать Миша, как дед подошёл к этой доске, пиджачишко свой на гвоздик повесил, руками, разминаясь, помахал и… Мишка аж зажмурился — такой град молниеносных ударов и руками, и ногами обрушил дед на макивару.                А доске хоть бы хны — гнётся, но не ломается.                — Ух ты!.. — только и смог вымолвить Миша, — и где вы так… научились? — Почему на «Вы»? Да потому что в то время в сёлах принято было и родителей, и дедушек с бабушками уважительно на «Вы» кликать.                — Батина школа, — ухмыльнулся дед.                — И я так хочу… — произнёс Миша, — а то всё бегать, прыгать, отжиматься…                — И бегать, и прыгать, и отжиматься — это как таблица умножения, которую ты в школе учить будешь, и её каждый день повторять нужно, — наставительно изрёк дед, а вот боем защитным с сего дня мы с тобой и займёмся.                «Ура!» — хотел закричать Мишка, но вовремя спохватился: «Держать себя надо» —и лишь сдержанно кивнул: «Понял, мол».                Сначала, долгое время дед учил внука стоять твёрдо, легко, пружинно и правильно. Затем, перешёл к технике ударов и блоков. Ударов: прямых, крюком, сериями с обеих рук, в движении, с прыжка, с падения, с разворота; ударов головой, кулаком, локтем, коленом и ступнёй; ударов в голову, горло, в грудь, в колено, в голень.                Одновременно учил и как защищаться, как ставить блоки.                — Деда, а почему вы говорите, что от любого удара блок поставить можно? — спросил как-то Мишка.                — Потому, что путь блока всегда короче пути удара. А захватывать нужно не руку противника, а то место, в котором через мгновение эта рука окажется. И ещё запомни внучок: нокаут не от сильного удара, а от незаметного. От удара не уходи, а иди на него, проскальзывая в миллиметрах от кулака, и тут же используй инерцию нападавшего, чтобы нейтрализовать его. Наноси удар в воображаемую точку на глубине 5-10 сантиметров сквозь тело. Противнику смотри не в глаза, а чуть исподлобья, тем самым прикрывая подбородок. Смотри в контур его тела, которое для тебя просто мишень с точками для ударов на ней. А точки эти я тебе покажу, — наставлял дед.                Но гораздо больше времени он объяснял внуку, каким, какой личностью он хотел бы его видеть.  А хотел бы он его видеть сильным, бесстрашным, справедливым. Помогающим слабым и обиженным. Никогда не пускающим в ход своё умение боя — своё оружие — ради шкурных интересов или с целью возвыситься над другими. Было у деда и еще одно уникальное умение: взглядом останавливать, а то и обездвиживать нападавшего. И не только человека.                Самого злобного пса мог остановить он своим взглядом, да так, что тот падал на задние лапы и жалобно скулил. И это искусство хоть и не так быстро, но всё же постепенно, шаг за шагом приближалось к Мишкиному пониманию.               
Шли месяцы, менялись макивары, Мишка рос не по дням, а по часам, и его кожа на ударных костяшках — по две на обоих кулаках — задубела, если не ороговела.                Дед часто устраивал спарринги, правда, сам орудовал только ладонями, не пуская в ход кулаки. Но и этого было достаточно, чтобы всё Мишкино тело покрылось синяками и ссадинами. И хоть не плакал, но частенько вскрикивал пацан от боли, до крови губу закусывал.                — Ничего, ничего. Терпи. Чтобы научиться драться — нужно драться! — приговаривал дед. И Мишка дрался. Налетал, получал, падал, вскакивал и опять налетал. Уже по-настоящему пытался пробить защиту деда. Но тот легко отбивал удары внука, вновь и вновь посылая того в нокдаун.                Лишь со временем то по ноге, то по корпусу стал Мишка хоть и редко, но всё-таки проскальзывать сквозь мельницу дедовых блоков. И к первому классу школы в душе его седого наставника теплело удовлетворение — отличным учеником внук его оказался.
                —————————————
В восьмилетней сельской школе поначалу наука дедова как-то не пригождалась, пока в третьем классе не пришёл в Мишкин класс здоровенный бугай — Васька Божко — задира и матерщинник.                И поскольку на Геркулеса Мишка явно не тянул да, к тому же, и тип лица у него был совсем не хохляцкий, решил Васька показать пацанам класса, кто есть кто.                На большой перемене, когда толпа школяров вывалила на школьный двор, Васька, будто ненароком, резко сделал идущему впереди него Мишке подножку и толкнул в спину. А когда тот оказался на земле, успев однако упасть на руки и спружинить ними, Бойко громко, так, чтоб окружающие — и пацаны, и девчонки — слышали, вопросил:                — И  что это у тебя, монгол, ножки заплетаются? С коня давно-то слез? — и Васька загоготал своей же, как ему казалось, остроумной шутке.                Только зря он не отошёл подальше. Не подымаясь с пола, лишь опершись на локоть правой руки, Миша провёл молниеносный удар левой ногой в колено задиры. Колено хрустнуло, и Васька шлёпнулся на задницу, волком взвыв от боли.                — Я не монгол, я — японец. И этого не стыжусь! — Внезапно выпалил Мишка, легко, как пушинка, взлетев с пола и оглядывая притихших одноклассников.                — Кто-то еще что против меня имеет? Ну?!                Таких не нашлось, и вплоть до окончания седьмого класса показывать искусство боя, в котором он не переставал совершенствоваться, Мишке не приходилось.                А вот в восьмом… Видно время пришло.                Только-только учебный год стартовал, как засияла у них в классе новая звёздочка — девочка-припевочка. Приехала вместе с мамой, которая историю им преподавала. Обе они перебрались в Смелое из областного центра поскольку нужда возникла ухаживать за бабушкой девчонки — прихворнула та не на шутку.                Отец же новенькой одноклассницы служил офицером в воинской части и оставался по месту службы в областном центре .                Девочка — с длиннющей золотой косой ниже пояса, голубыми глазками, тоненьким носиком, пунцово алыми губками  и огромным белым бантом резко отличалась от остальных учениц — сельских скромняжек. И имя у неё было подходящее —  Алла.                Ну как красоту такую не заметить — в первый же день все мальчишки в классе запали на новенькую, и провожали домой её всей гурьбой и день, и второй, и третий.                А на четвёртый как-то так сложилось, что провожать её пошёл один Мишка («Вот повезло-то!») — домой им было по пути. Они, не спеша, топали по тропинке, ведущей к мосту через речку, и Мишкины мозги плавились от напряжения: ну что бы такого сказать, чем поразить это кукольное личико. Ведь до того его общение с девчонками теплилось лишь на самом минимуме, да и то только с родной сестрёнкой, младше его на год.                И пока он соображал, вдруг прилетело:                — Миша, а как это ты в наши края попал? Где Украина, а где Япония.  «Донесли уже, успели…» — подумал Миша.                — Так это… не я. Мой прадед… его в плен взяли… контуженного…  во время войны. Он, между прочим, самураем был. — Непонятно с каких дел вдруг похвалился Мишка.                — А кто такие самураи?                — Ну, это… офицеры такие, воины. — Вспоминал Мишка скупые рассказы деда. — Они жили по кодексу Бусидо.                —?..                — В общем, честь они ценили больше, чем жизнь, понимаешь?                — А поконкретней можно?                Мишке до чёртиков не хотелось показаться незнайкой, но он и в самом деле знал не очень много. Дед с неохотой говорил об этом.                — Ну, для них очень важно было держать лицо, не показывать своих эмоций. И если так случится, что избежать позора не удастся, то харакири себе делали.                — А это еще что за процедура? — в глазах Аллы дрожала насмешка.                — Кончали жизнь самоубийством. Животы вспарывали.                — Друг другу? — насмешку сменил неподдельный ужас.                — Да нет, сами себе… Ну, чтобы в плен не попасть или… если своего покровителя спасти не удалось.                — А если твой прадед самураем был, то как же он в плен попал, а харакири себе не сделал?                — Так я же говорил, что его контуженого взяли. Без сознания. В госпиталях долго валялся. Относились к нему по-доброму. И когда в себя пришел, то был уже в глубоком тылу и один. Одного его под Новгород и привезли. Видно, переменился за время болезни, смирился. Но это я так думаю, а что на самом деле и как там было — не знаю. Деда спрашивал, он не сказал.                — А на Украину как вы попали?                — Ну, это уже дед. Он землю любил, и она его любила. Хозяин был такой, что всё своими руками сделать мог. Он и дом наш построил, такой, что, пожалуй, лучший в Смелом… — опять прихвастнул Мишка. — И еще — он герой. Два ордена за войну. В разведке. Знаешь, сколько он языков взял? —                Алла не ответила. Она вдруг задумалась, помолчала, а потом:                — А мой дедушка тоже был героем. Он до Берлина дошёл. И там и погиб. Там много тогда погибло — мне мама рассказывала. А бабушка говорит, что он самый красивый в их селе был. Когда за ней ухаживать стал, так ей даже окна били. А одна за волосы оттаскала. Завистницы. В него все девки тогда были влюблены. И говорит бабуся, что я на него, как две капли воды похожа. Ну, не в смысле красоты, а так, вообще. — Румяные щёчки Аллы вспыхнули, как два огонька.                Они подошли к реке.                — А спорим, я нырну, и аж на том берегу вынырну? — неожиданно бросил Мишка.                — Ты? Сейчас? Так вода уже холодная. Не лето ведь. Да и как это— на том берегу вынырну? Без передыху? Ты что, дышать не будешь, что ли? — удивилась Алла.                — Отвернись. — Мишка быстро разделся до трусов. — Одежду мне принесёшь на тот берег.                Бултых, и Алла еле успела заметить нырнувшее в сентябрьскую свинцовую гладь реки мускулистое смуглое тело. Схватив его одежду, она перебежала через мостик, ожидая, что он сейчас вынырнет где-то на середине реки. Но нет. Сердце забилось так, что она, не выдержав, заверещала:                — Мишка-а-а!                Тишина.                «Утонул! Из-за меня?» — На глаза навернулись слёзы:                — Мишша… — задохнулась она.                И в этот миг с другой стороны моста с шумом всплеснулась Мишкина голова.                — Ну, ты… Ты знаешь кто?.. — Алла не находила слов — её аж распирало от возмущения. А Мишка от души смеялся, бредя на берег из воды.                — Ну, ладно. Ты просто не заметила. А я ведь трижды воздух брал, — признался пловец, — испугалась?                — Да, ну тебя! — Отвернулась Алла, протягивая ему одежду. — И не шути со мной так больше. Договорились?                — Замётано, — улыбнулся Мишка, натягивая брюки прямо на мокрые трусы. Ничего, до хаты было рукой подать.
На следующий день уже вся школа знала и о том, что Миша провожал Аллу, и о его заплыве. Село есть село — глаз и ушей, как камер в нынешней Москве.  На перемене перед ним вдруг нарисовались тот же Васька, ещё больше раздобревший за эти годы, и двое его дружков ему под стать:                — Слышь, японец, ты это… ты с Алкой не ходи. Понял? А не поймёшь по-хорошему, так будет по-плохому.                Миша молча раздвинул их и прошёл в класс, а после уроков, будто и не слышал никаких угроз, подхватил у Аллы портфель и неторопливо пошёл с ней рядом.                Вообще-то говорить он был не мастер, но общаться с этой девчонкой почему-то получалось на диво легко и интересно.                Миша увлекал её рассказами о боевых подвигах своего деда — героя войны, а Алла посвящала его в школьную жизнь большого города.                Подойдя к мосту через реку, они остановились. Засада.                Трое парней, включая Бойко, уже поджидали их, и, как заметил Мишка, настроение ревнивцев явно не располагало к дружеской беседе.                — Девчонку пропустите… вы же со мной базарить пришли? — неожиданно дружелюбно предложил Миша, отдав Алле портфель и показав рукой в сторону её дома. — Иди, я тут немного задержусь с ребятами. Иди…                Проводив глазами, пока она переходила мост, он повернулся к не святой троице.                «Если окружают тебя, первым делом главаря вырубай,» —  прилетели дедовы слова. И, не дожидаясь атаки медленно окружающих его с трёх сторон парней, Мишка в прыжке обрушил мощный удар крюком справа в голову Васьки, который, как подкошенный, рухнул на траву.                Не останавливаясь, с разворота ногой, обутой в тяжёлый ботинок, Мишка зарядил в грудь белобрысого костистого одноклассника, одновременно отбив несущийся на него кулак. Еще один удар ногой, и этот соперник отлетел и грохнулся навзничь.                Оглянувшись на третьего, Мишка чуть не прыснул со смеху: толстый, как колобок, пацан отскочил назад и плюхнулся спиной в речку, подняв целый ворох грязноватых брызг, а затем, взобрался на мост и дал такого стрекача, что гнаться за ним уже не имело никакого смысла.                Мишка повернулся к остальным. И если у длинного, пытающегося со стоном подняться, это хоть и с трудом, но получилось, то Васька лежал, как к земле пришпиленный.                У Мишки заледенело сердце: «Убил?! В висок?!»                Он подбежал к Бойко и, опустившись на колени, попытался его поднять, но тот вдруг ожил, открыл глаза и, увидев своего обидчика, рванулся из его рук, поднялся и, отскочив, попытался нанести Мишке удар ногой снизу-вверх. Тот легко увернулся, и Васька с размаху шлёпнулся на землю.  Да прямо на копчик.                — Я тебя… я тебя всё равно сделаю… — кривясь от боли, пробормотал он.                Мишка подошёл к нему, помог подняться:                — Васька, не пацаны девчонок выбирают, а девчонки — пацанов, — примирительно произнес он, —и, если завтра она тебя выберет, я мешать не стану. Так что в любом случае, калечить нам с тобой друг друга совсем не в жилу.                Бойко молчал. Потом отряхнувшись, он кивнул своему незадачливому партнёру, и они медленно потопали восвояси.                Мишка не знал, что этот голливудский экшн не ушёл от внимания Аллы, и её восхищение победителем, заставило вдруг вспыхнуть лишь только начинавшее зарождаться первое чувство. (И почему девчонки любят победителей?!)                Уже на следующий день, когда он провожал её домой, и они поравнялись с местом вчерашней драки, Алла вдруг решительно одной рукой взяла у него свой портфель, а другой крепко сжала его руку. Сжала и не отпустила.                Мишка поднял голову, встретился с её глазами и… вместе с ней улетел в небеса. Они летели, держась за руки, не замечая ничего и никого вокруг. Молчали.                «Так вот оно какое — счастье! — литаврами гремело в ушах у Миши. И это счастье было совсем не похоже на то, которое он испытал лет пять лет назад, когда однажды дед, будучи, наконец, удовлетворённым тренировкой внука, впервые похлопал его по плечу.                «Я обязательно женюсь на ней. Обязательно!» — сердце разрывалось от радости, а душа млела от звучавших откуда-то сверху чудесных неземных мелодий.                Алла же, иногда незаметно одним поворотом глаз поглядывая на Мишку, удивлялась внезапно происшедшей в себе перемене: если ещё вчера азиатские черты его необычного лица вызывали в ней только любопытство — интерес к никогда не виданному ранее — то сегодня они казались ей экзотически притягательными и мужественными. И ей было вдвойне приятно, что такой отчаянный герой обратил внимание именно на неё. Не иначе как влюбился.
Весь восьмой класс прошёл, как в тумане. В тумане юношеской любви. Первый поцелуй. Краткий, неумелый. Но какой сладкий и нежный! Запоминающийся на всю жизнь.                А потом ещё и ещё. В тесном коридорчике бабушкиной хаты, задёрнув ситцевую занавеску они часами целовались и не могли нацеловаться. Учили друг друга и учились друг у друга.                Алла замирала у Мишки на коленях, обвив его шею лебедиными руками, а он обнимал её так трепетно, так крепко, будто боялся, что она вдруг вспорхнёт и улетит от него.                И так почти каждый вечер. Обнимать любимую, касаться её губ, ушка, вдыхать запах её волос, чувствовать её дыхание на своей шее, слушать журчание её слов — что ещё нужно для счастья? Ничего. Ничего больше. О большем Мишка и не мечтал. Слишком чисты были их мечты и помыслы.                —  Алусик, а у меня идея, — всё в том же месте за ситцевой занавеской однажды начал Мишка, — давай в один город поступать поедем. Представляешь? Вместе жить будем. И видеться каждый день.                — Класс! Мишутка! В областной центр, в педагогический! — Загорелась Алла. — Я на исторический, а ты?                — На физкультурный. Физруком буду. И ещё я секцию боя открою. Прикинь, сколько пацанов у меня будет! Это ведь не наше крохотное Смелое, это — город!                — У папы там декан… они служили вместе, а потом он на гражданку ушёл, — радостно лепетала Алла.                — Да так мы и сделаем. Ты — отличница, проскочишь без проблем, а для меня главное — спортивные предметы сдать. Ну, ты сама видала, с «физикой» у меня всё в норме. А что если в столицу? В Киев?                У Аллы аж захватило дух. В её глазах стояли золотые купола Софийского собора, Крещатик. Каштаны в заснеженных шапках цветов.                — В одной общаге жить будем. Ужинать вместе. Я из села картошки, лука, сала натащу — не пропадём...  — аж светился Мишка.                — А я такие пирожки с картошкой и луком готовить могу. Закачаешься! — вся в той же эйфории перебивала Алла.                — Ты — пирожки? Я думал твои нежные пальчики только для пианино и годятся. — Подзуживал кавалер.                — Что? Ты за кого меня принимаешь?! Я тут и воду таскаю, и в огороде маме помогаю. Бабуся ведь болеет. Ой, Мишутка, как классно ты придумал! — и снова поцелуи, поцелуи, поцелуйчики… До самой ночи.                «И как же неохота уходить…» — подумал Мишка, когда, наконец, они с трудом оторвались друг от друга. — «Ну ничего. Ведь мы навеки вместе. Навеки… вместе…»               
Да только правду говорят, что человек предполагает, а Бог располагает.                Незадолго до окончания школы внезапно от инфаркта скончался Мишкин отец.                А вскоре после сдачи выпускных экзаменов увезла мама Аллу к её отцу в областной центр, а Мишка с мамой и сестрёнкой перебрались в Кремень — пора было идти в девятый класс. И это было невыносимо. Внезапное расставание… хотя почему внезапное, ведь знали же, знали, что на два года им разлучиться всё равно придётся. На целых два или всего на два?                Прощаясь, Алла долго не могла оторваться от него, вжимаясь всем телом и так и не сумев остановить поток горючих слёз. А он, растерянный и размякший, как никогда до этого, словно рыба, открывал рот, пытаясь найти хоть какие-то слова, чтобы утешить и успокоить её, такую дорогую, такую родную, такую любимую. Но так и не нашёл, целуя молча её руки, заплаканные щёчки и бутончик губ.               
Осталась тоненькая ниточка из писем на тетрадных листочках в линейку. Письма, на сочинения которых Мишка хотя был и не мастер, но Алле он их писал, не уставая. Писал запоем, и фразы в этих письмах были такими же короткими и сильными, как и его удары по макиваре. И доставали так же. В самое сердце.                Алла сначала отвечала волнующе и часто, но постепенно всё реже, реже, реже… Реже?..                И вот однажды Мишке не в очередь пришло её письмо. Короткое.  Всего две строчки:                «Миша, извини. Я встретила свою любовь. Мне было хорошо с тобой, но не пиши мне больше».                «Что?!»                В груди вдруг полыхнуло, обожгло — испуганным воробышком в силках отчаянно забилось сердце. А ум отказывался понимать, что это правда.  И Мишка продолжал читать: раз и другой, и третий, и четвёртый, как будто впитывал в себя те две убийственные строчки. Как будто наизусть хотел их выучить или надеялся, что вдруг они исчезнут.                Он и представить сам себе не мог, что так рванёт его душа. Рванёт и разорвётся, расколется на мелкие кусочки. На жалкие осколки! И те осколки будут ранить и терзать его ни день, ни месяц, и ни год.                Не мог представить, что, забившись в угол старого сарая, чтобы никто его не видел и не слышал, он будет так отчаянно рыдать.  И, как бы ни старался — сдержать рыдания потомок самурая был не силах.                Он тут же бросился писать: «Я встретила свою любовь…» — ты пишешь. А что ж тогда у нас с тобою было? Мы, правда, никогда не говорили о любви. Ни ты, ни я. Но это ж ничего не значит! Я жил тобой. Дышал тобой. Ты только вспомни наши вечера. До ночи поцелуи и объятия. Мечты поехать вместе поступать, жить вместе. Разве это всё неправда? И я не верю, что столько времени ты мне лгала, встречалась не любя. Подумай, Алла. Не могут чувства умирать так быстро. Давай увидимся, поговорим. Давай приеду. Ладно?» —                ответа не было. Ни на второе, ни на третье — последнее его письмо.                Ну а когда прошло немало дней, и боль немного притупилась, Миша понял, что видеть всех других девчонок — красивых, симпатичных — ему теперь совсем не в радость. Ведь в каждой из них он полагал теперь — предательницу. А раз так, то значит, и веры им всем никакой нет и быть не может. Не нужны они ему, и всё тут!                И еще яростней колотил он теперь макивару, которую первым делом соорудил в своём новом дворе за сараем. Колотил так, будто выбить хотел из себя ураганом обрушившееся на него всепоглощающее чувство, повелевающее им и согревающее его весь прошлый год. Тот необыкновенно длинный год его такой ещё короткой жизни.
А тут и другая беда навалилась. Да такая, что вылетел он из первой своей школы в этом городе, как пробка из шампанского. Вылетел, чтобы уже больше никогда туда не вернуться.
                _____________________________
               
Когда Миша первый раз, чуть опоздав, переступил порог девятого класса первой Кременской школы, то тут же услышал пробежавший по классу гомон, будто ветерком продуло.                Миша понял: ребята делились первым впечатлением от вновь прибывшего, и не удивился: ведь если в Смелом весь народ привык к соседству азиатов ещё с времен приезда деда, то в городе ребятам он был в диковинку. Таких они ещё не видели.                На перемене, не успел он выйти в коридор, как рядом нарисовались двое одноклассников, и расположением от них отнюдь не веяло.                — Слышь, мы тут заспорили на пачку сигарет… Ты кто, узкоглазый — казах, узбек или монгол? И с какой стороны ты в наш украинский Кремень залетел? Или ты по-нашему не балакаешь?                Кровь ударила в голову: «Узкоглазый?!» — такого оскорбления Миша ещё не слышал.                Сдержав себя и не ответив, он тут же взглядом своих рысьих глаз стрельнул в глаза прыщавому широколицему и широкоплечему, коротко стриженному, парню. Тем взглядом, что дед учил его все эти годы: яростным, жестоким, концентрированным, цепким. Не знающим ни страха, ни пощады. Проникающим в самое сердце. Не дающим визави никакого шанса его отвести. Зомбирующим и людей, и животных.                И широкоплечий задира почувствовал, как руки и ноги его внезапно ослабели, стали ватными, а потом и вовсе обмякли. И вроде воздух в коридоре весь испарился куда-то, а верхняя пуговица его клетчатой байковой рубашки впилась в горло — вот-вот задушит.                Он раскрыл рот, но не смог произнести и слова. Его кореш с удивлением глазел на него.                — Ты чего, Вован? Торчишь, как мешком прибитый! — заикнулся рыжий худой и долговязый парень с заячьей губой. — А ты, монгол, отвечай, когда тебя пацаны спра… — перенесенный на него и мгновенно пронзивший насквозь гипнотический взгляд Мишки заставил рыжего споткнуться на последнем слове. И ему до чёртиков вдруг захотелось оказаться подальше от того места, где он сейчас стоял. Не выдержав, он развернулся и бегом кинулся в класс.                — Я — я-по-нец. — Медленно и внушительно по слогам произнёс Миша. — Японец. И этим горжусь. Так и передай остальным недоумкам, кого это ещё интересует... — адресовал он свои слова притихшему задире.                Инцидент был исчерпан. Как оказалось, ненадолго.               
Уроки, как всегда в первый день занятий, были никакими, и Мишкины мысли витали далеко от школы. Он думал о деде, недавно ушедшем в мир иной, о прадеде-самурае, и ему так захотелось разузнать побольше: а кто ж такие есть эти самые самураи и что это за Кодекс Чести Бусидо, о котором вскользь упоминал дед.                — В нашем царстве-государстве, внучок, вряд ли тебе это пригодится, а то ещё и навредит, пожалуй, — рассуждал тогда дед. — Тут такая заваруха, что приспосабливаться надо… не вылезать, не высовываться. Как все, так и ты. А то вон прадед твой… вечно по-своему, как его воспитали, делать пытался. И что? Да получал каждый раз по кумполу: ан не выпрыгивай, смирно сиди, а то влёт попадёшь куда Макар телят не гонял! Слава Богу, жена отмаливала. А то б и меня, и тебя на свете не было. Сгнил бы наш самурай в Сибири, али где ещё подальше. Это тебе не Япония…                Хотя одну цитату из Бусидо дед повторял, как мантру:                «Способ победить других, Миша, мне не ведом, однако как победить себя, мне известно. Всю свою жизнь совершенствуйся каждый день. Оттачивай мастерство бесконечно» — И Мишка старался.               
Прозвенел звонок, знаменовавший конец учёбы на сегодня, и, прихватив свой полупустой портфель, он вышел на улицу. Остановившись, Мишка прикрылся рукой от скользнувшего прямо в глаза солнца: «Домой? А там что? Деда нет. Мама на работе. Все дружки остались в Смелом. Скукота… С макиварой поработать, что ли?» — лениво подумал он и тут же рядом прозвучало:                — Эй, япончик, тут с тобой человек потолковать хочет.                Мишка обернулся. Тот же длинный, весь в веснушках пацан, который подходил на переменке.                — Какого чёрта? Какой человек?                — Вовка Лелюх.                — Не знаю такого.                — Знаешь. Знакомились на переменке.                — Не о чём мне с ним толковать, — резко ответил Мишка, вспомнив, как широкоплечий обозвал его «узкоглазым».                — А он говорит, есть о чём. Или ты перетрухал? — неожиданно взвизгнул рыжий. На звук его голоса вокруг них стали собираться вышедшие из школы одноклассники.                — Я перетрухал? Пошли… Где он? —  огонёк злости вспыхнул и тут же погас: «Холодными должна быть не только голова, но и сердце. Пока холодными…»                — А там, в овраге за школьным двором, — махнул рукой рыжий.                — Пошли.                И всей гурьбой — рыжий, за ним Миша, а за ними еще человек пять одноклассников с девчонкой между ними, направились по дорожке к оврагу за школьным двором. Рыжий и Мишка спустились в овраг, а остальные зеваки остались на склоне.                На дне оврага протекал широкий и грязный ручей, берега которого заросли густым камышом и ракитником. И только Миша оказался внизу, как из ракитника выскочили Лелюх и с ним двое. В руках у Лелюха была тяжелая свинчатка. В одно мгновение Мишка оказался в окружении. 
 — Ну что, гипноз узкоглазый, покажешь нам ещё свой фокус? — приближаясь к нему, с деланой полуулыбкой процедил Лелюх, перебрасывая свинчатку из одной руки в другую.                «Используй любой предмет, какой при тебе есть…» — пропел в голове голос деда, и, не отвечая Лелюху, а молниеносно в развороте назад, взмахнув правой рукой, Мишка, как бритвой полоснул металлическим углом портфеля по глазам и носу рыжего, оказавшегося у него за спиной.                Вскрик, и в тылу у Мишки угроза исчезла — залившись кровью, рыжий катался по траве, а остальные трое бросились на Мишу одновременно. Он тоже рванулся вперёд и в высоком прыжке хряснул ногой в прыщавую морду главаря, упал и, перекувыркнувшись, оставил двум другим нападавшим вместо себя только пустое место.                Выронив свинчатку и сидя на пятой точке, Лелюх, скривившись от боли,  ошалело мотал головой, разбрызгивая по рубашке хлещущую из носа кровь.                Вскочивший Мишка повернулся к двоим оставшимся. Вопреки его ожиданиям, они и не думали отступать. Один, подхвативший с земли свинчатку главаря, с криком: «Убью, падлу!» ринулся вперёд, широко размахнулся и… Ступив шаг навстречу удару, увернувшись и пропустив его в миллиметре от себя, Мишка поймал кисть и предплечье напавшего, присел и грохнул его через плечо об землю с такой силой, что, казалось, весь дух из него вышиб.                А на него уже падал четвертый — не просто здоровый, а будто скрученный из одних жил и мышц спортивный кавказского вида брюнет. Они сцепились и по инерции покатились по траве прямо в ручей.                Часть зрителей, стоявших до этого вверху на берегу оврага, сбежала вниз. И тут же воздух пронзил дикий, раздирающий, аж до печёнок достающий крик.                Взору одноклассников предстал медленно выбирающийся из ручья Мишка в облипшей его совершенно мокрой и грязной одежде и скачущий по колено в воде, зажавший левой рукой правую орущий «кавказец».                — Это что тут за Куликовская битва?! — раздался сверху властный женский голос, и, раздвинув зевак к ручью подбежала Нина Ивановна — завуч школы. Одной рукой она крепко схватила за шиворот Мишку, а другой покалеченного и воющего его противника и потащила обоих наверх, а затем и в школу, в кабинет директора.                Всё оказалось плохо.                Лелюх и рыжий испарились. Калеку срочно на машине директора отвезли в больницу со сломанным указательным пальцем.                А Мишке вручили его документы — такие герои первой школе не нужны.                Ох, и досталось же ему дома. Орала даже всегда тихая мать. И проклинала дедову науку — «Воспитал внука на мою голову!»                А что Мишка? Он… молчал. Не оправдываться же, что их было четверо, что кастетом махали, что позорили его при всех, узкоглазым обзывали.                «Ничего. Это просто пережить надо. Пройдёт. Забудется. Ну почему моё лицо, глаза такую роль играют? И что за люди! В чём моя вина? Учусь не хуже их, дерусь намного лучше. Ну это ж просто глупость. Все люди одинаковы. И дед мне говорил: «Есть только две нации, внучок. Хорошие люди и плохие люди». Я тоже так считаю. Ну да, украинцев тут больше, что из этого? Они от большинства ведь лучше не становятся. Вот дед учил: «Всегда помочь старайся больным, малым и старшим». Я так и делал. Эх, деда-деда… Были б вы живой, вы б меня поняли…» — и с этими грустными мыслями он погрузился в свой по-юношески крепкий сон.
                ————————————
Всё чаще и чаще вспоминал теперь Мишка деда. Совсем недавно его не стало. Классный был дед. С пелёнок ему внушал: «Помни, ты правнук, внук и сын самурая. А значит и ты, Миша, самурай.  А значит вести себя должен соответственно, и постоять за честь свою – это как воды попить.»                С четырёх лет дед каждый день в солнце, дождь или снег час занимался с Мишкой, показывая ему приемы, нет не каратэ до, а настоящей уличной драки. Боя без страха и жалости, повторяя как мантру одну и ту же фразу: «Не мастерство, сынок, главное. Главное – дух! Твой прадед был боец. Твой дед был боец. А, значит, и ты таким будешь. Мышцы, внучок, они ведь умные, и память имеют. Мышечная память твоя все их приемы помнить должна. Я в это верю, и ты верь».                И Миша верил. Ещё к десяти годам он по сто раз легко подтягивался на самодельном турнике, по сто раз отжимался на трёх пальцах, с прыжка переходил в кувырок и со скоростью звука колотил по обернутому соломой столбу - что руками, что ногами.
Мать Мишки днями и вечерами с тряпкой и ведром по школе, как заведённая! Почти не видел ее. Младшая сестра – тихоня - на Мишку смотрела, как на Бога, любила его. А ему так хотелось узнать про прадеда, можно сказать, основателя рода! Чем он жил? Что за человеком слыл.                Как-то отправился в районную библиотеку, поискать литературу! Спросил у библиотекарши. Та долго что-то искала на стеллажах и, наконец, выудила оттуда потрёпанную книжку: «Кодекс самурая». Откуда она взялась в районной библиотеке – непонятно! Мишка так обрадовался, что даже… улыбнулся! Он вообще не любил выказывать эмоции, это же по крови идёт, по самурайской – так он считал! Эмоции – для слабаков! В общем, полистал он книжку и назад вернул библиотекарше. Сказал, что нет в ней ничего стоящего. Та только плечами пожала и водрузила книжку на стеллаж…                А через пару дней, Мишка вновь пришёл в библиотеку и по-тихому выкрал книжку. «Кодекс самурая!» Ещё и с картинками, на которых самурай показывает тренировочные упражнения. Мишка представлял, что изображённый в книжке самурай – это и есть его прадед и сам кодекс не четыреста-пятьсот лет назад был написан, а прадед Мишкин его придумал и другим самураям дал! Теперь появилась у Мишки мечта – когда-нибудь поехать в Японию, походить по земле своих предков, подышать их воздухом. Может увидят японцы, что он свой, тоже японец и тоже в душе самурай!
         
                Продолжение в Главе 4