Тебе ничего нельзя сказать!

Мама моет посуду…
Я торчу рядом…
-- А ты сказала, что у этой нашей учительницы муж был в плену… Поэтому она такая и злая?
Мама на миг застыла… и проговорила -- будто вслух на что-то сейчас своё:
-- Ну почему?..
В доме – никого.
Кроме нас двоих.
И значит, никого сейчас и не ожидается. -- Иначе мама не стала б так спокойно со мной, с ребёнком, разговаривать.
-- А кроме него, что ли, её никто в жёны не брал?
И мы нарисовали каждый себе, конечно, один и тот же несимпатичный облик…
-- Ты не вздумай ещё в школе такое болтнуть!
Вмиг – я и мама сделались на каком-то, друг от друга, огромном, пусть и прозрачном, отдалении…
Будто мы, я и она, -- просто-напросто лишь знали друг о дружке, что мы есть!..
И я молчу.
Чем-то – не знаю чем -- удовлетворённый.
Вот – чем?..
Уютно тут, на кухне, пахнет горячей печкой!
Привычно и церемонно брякают, в привыкшем к этому большом блюде, тарелки-вилки-ложки…
Странно – до очарования: что на свете есть – что-то другое… и какие-то другие…
Я говорю уже беспечно:
-- А чего же она согласилась?
Мама --- отчаянно бросает тарелку:
-- Тебе ничего нельзя сказать!
Вспыхиваю – наконец -- от опасности.
Своей настырности.
И от опасности моих вопросов – для тарелок… для мамы… для всего во всей нашей округе!
Ведь мама – сама учительница.
И ведь она – всё обо всех знает и это знание в себе носит, и это знание в себе, среди всех вокруг, терпит.
И я чую…
Овеянный тем прозрачным отдалением-расстоянием!
Там – за стенами нашего дома – теснятся многие и многие взволнованные и зажатые судьбы…
И не могут они быть иначе.
И не хотят… чтоб о них другие хотя бы думали.


…Я теперь – мальчишка.
Чуть забежал с улицы на кухню.
В доме – никого…
Из меня, по такому случаю, вырывается нестерпимый зуд:
-- А если в Москве, как ты говоришь, даже из соседних квартир друг с дружкой не знакомы… то как же они в телевизоре ходят вместе с флагами по Красной площади?
-- Ну как ходят… Ходят и ходят…
-- И чему же тогда они все там улыбаются?
-- Празднику.
-- Так праздник-то… один на всех?.. или у каждого свой?..
Мама -- обречённо крутит тарелку:
-- Ой! Тебе ничего, ничего нельзя сказать!
Я – не понимаю, в чём опять провинился…
Стараюсь перевести разговор на что-то другое…
Но мама – уже молчит.
Её молчание… чем-то меня всё-таки заряжает!
Чем?..
Там – за стенами нашего дома – гудят километры и километры… и бесконечные повороты просёлочной дороги… гудят поля, облака… гудит – и всё такое далёкое, где вершится то, о чём все говорят: «решается», и решается то, о чём все говорят: «свершается»… и даже -- где рождаются самые настоящие учебники истории!..


…Я уже студент.
Привычно, как приехал, -- на моём, с краю кухонного стола, стуле.
Пью чай…
Мама – стоя рядом -- моет неспеша посуду…
Я – несомненно угадывая её, в одиночестве, думы:
-- Вот ты говоришь, что… у жены брата тяжёлый характер… так что ж он с нею не разведётся?
Мама… помолчав:
-- Тебе… ничего нельзя сказать…
-- Да нет!.. я твои слова никому не передам… А вот бы ты взяла, да и сама сказала ему… мол, ты лучше подай на развод, чем так пить!
Молчит…
Вздохнув:
-- Пусть уж они сами решают…
-- Как это сами! Это «сами» длится какой год… брат может и вовсе подохнуть!
-- Пусть… сами… решают.
-- Так ведь ты же ему мать!
Мама – замирает с тарелкой в руках… будто с какой-то непонятной вещью:
-- А ты не вздумай ещё в их дела лезть!.. Вот я дура поделилась с тобой… Больше никогда ничего тебе не скажу!
-- Да что вы все всего боитесь?!
Молчит…
-- Это ведь значит, что вы, все вы, попросту трусы!.. Целых два поколения трусов!.. Это нельзя сказать… это нельзя сказать… При родных нельзя… при чужих нельзя…
-- Да, нельзя.
-- А сама ты, небось, иной раз намекаешь…
-- Зря, выходит, намечаю.
-- Нет, не зря. Выходит. Другое. Совсем наоборот. В тебе уж в самой, значит, так накипело, что…
-- Да-а-а! Вот я выбрала, кому сказать…
-- Нет, уж договорим. Живут-живут… Год за годом… Поколение за поколением… Век за веком… А оказывается, все мучаются! Оказывается, все терпят мучение! И от чего… От своего же молчания! А молчание… от своего же понимания!
-- Один ты смелый!
-- Да мне просто жалко…
И я – умолк.
Почему?..
От благодарности к маме за её всегдашнюю ко мне доверительность?..
От своей же неутолимой – и неизбывной! – тоски?..
Встал из-за стола...
Делая вид, что всё наконец-то прояснено, неспешно вышел из кухни…
…Так они все – в самом деле, что ли, трусы?
Генетически?..
Или как это выразить?..
Или… вовсе никак не выражать?!
А мне – что?
Молчать.
И продолжать.
Получается – наблюдать…
За свершением БЫТА ЖИЗНИ.
Обычного быта.
Живущих.
Обычных живущих.


…Что ж.
А сколько всего рассказывал мне, с глазу на глаз, о себе сам мой брат…
И сколько всего мне рассказывали на лекциях в университете профессора…
Сколько потом мне, следователю, рассказывали о других и о себе при допросах свидетели, потерпевшие, подозреваемые, обвиняемые…
И – как же?
Они – что? -- ничуть не предполагали… какие последствия их повествования – услышанные мною -- будут иметь?!..
Поскольку этим их рассказам дано будет – по воле по моей – ВЫРАЖЕНИЕ.
Описание.
Объяснение.
Толкование.
Эге… Мне и в самом деле… ничего нельзя сказать!
Или – или их всех подспудно тянуло на подобную смелость: на откровенность именно со мной?..
Впрочем, маме первой, – по вечному уже закону, я мои книги дарил.
…Что ж!
Где-то – где-то очень-очень далеко сию минуту витают равнодушные комические аппараты.
Внутри тех аппаратов -- витают ещё не решённые судьбы…
Снаружи аппаратов… в Космосе Невнятном… витают уже решённые судьбы.
Сами же все они, судьбы, и внутри, и снаружи, – смелы или не смелы?..
Не смелы?..
Вот и витают?..


…И теперь.
О это «теперь»!..
Прощать мне себя или не прощать?
Вспоминаю – с горечью вспоминаю те мои, к маме, нападающие вопросы...
И то мамино восклицание! – Одно и то же.
На всю жизнь.
И на мою.
И на её.
Зачем я её мучил!
Со своей – ей богу, от рождения – готовой истиной.
Но она же, мама, сама, когда я рядом, вдруг проговаривалась…
Значит – чтоб свериться ей с некой Правдой!

Ярославль, 18 ноября 2025

(С) Кузнецов Евгений Владимирович