Процесс. Глава 28. Новая метла

Ощущение было таким же, как на фронте, когда знаешь, что где-то рядом, в темноте, невидимо и неотвратимо, движется смерть. Только здесь, в стенах Лубянки, она ходила по коридорам в начищенных сапогах и с папкой в руках. Осень 38-го года началась с нового запаха — не страха, который уже въелся в стены, а очищения. Своих от своих. Машина, которую мы так усердно смазывали, начала пожирать собственные шестерни.

Сначала были слухи. Потом — пустые столы в общей комнате. Скрипнула, не закрывшись до конца, дверь в кабинет Смирновского, когда его вели — он шёл сам, слишком прямо, как на параде перед расстрелом. Говорили, Лену Павловскую взяли прямо на улице, у метро. Варейкиса — ночью, дома. Список становился длиннее с каждым днём. Я слушал эти шёпоты в курилке, кивал, не меняя выражения лица. Но внутри всё сжалось в холодный, твёрдый комок. Я был грамотным солдатом этой системы. Я понимал её логику. Конвейер, запущенный на полную мощность, по инерции разворачивался и начинал затягивать тех, кто им управлял. Ежовская банда. Так, наверное, уже говорили в новых кабинетах.

А потом этот конвейер постучал в мою дверь. Вернее, не постучал. Он прошёл мимо. Шаги остановились у соседней двери. Глухой стук. Приглушённые голоса. Шаги удалились — уже тяжелее, чем пришли. Я сидел за своим столом, перо замерло в воздухе, и слушал тишину, которая теперь была громче любого крика. Пока не за мной. Ещё не за мной.

Визит Берии стал логичным продолжением этого молчаливого спектакля. Он вошёл без стука, как хозяин, который уже давно освоился. Не так, как Ежов — нервно, суетливо, внося с собой запах страха и дешёвого одеколона. Берия нёс с собой запах дорогого табака, холодной уверенности и новой, умной жестокости. Он был в щегольском френче, очки блестели.

— Не беспокойтесь, товарищ Шахфоростов, — сказал он бархатным голосом, в котором слышался ленивый грузинский акцент. — Сидите.

Он присел на край моего стола, разглядывая кабинет, будто оценивая приобретение.

— Знаком с вашим делом. С материалом по процессу Бухарина, — продолжил он, глядя куда-то мимо меня, как будто читал невидимый текст в воздухе. — Чистая работа. Твёрдая рука. Аналитический склад ума.

Он наконец посмотрел на меня. Взгляд был оценивающий, умный, лишённый ежовской истеричной подозрительности. В нём читалось: «Инструмент. Качественный. Нужно ли его менять или можно использовать дальше?»

— Такие кадры наркомату нужны, — заключил он.

— Служу Советскому Союзу, товарищ нарком, — отчеканил я, глядя в пространство над его головой.

Он кивнул, удовлетворённый реакцией.
— Я это ценю. Подумаю о повышении. Заместитель начальника следственного отдела — вам по плечу. Продолжайте в том же духе.

Он говорил искренне, как мне показалось. Он видел во мне не соратника Ежова, а специалиста. Функцию. И в этом была моя временная безопасность и окончательная гибель. Потому что функция, когда выполнит своё, тоже отправляется в утиль.

После его ухода в кабинете остался запах его одеколона и тяжёлое, неразрешённое напряжение. Обещание было дано. Но в системе, где вчерашние наркомы становились «врагами народа», обещания ничего не стоили.

Тогда же я заметил слежку. Сначала — мужчину в кепке, который слишком долго «читал газету» на лавке у моего дома. Потом — чёрный «газик», который дважды медленно проезжал мимо, когда я выходил из метро. Я не оборачивался. Я знал эти методы. Я сам их преподавал. Теперь урок повторяли на мне. Это не было паранойей. Это был чёткий, ясный, служебный протокол. Предварительная стадия. Меня брали в разработку.

Ночью пришли кошмары. Не те, где за мной гонятся. А те, где я сижу на своём же стуле для подследственных. Напротив — моё собственное отражение в форме, с ледяными глазами. И это отражение молча, методично бьёт меня. Кулаком в скулу. Сапогом в живот. Я просыпался с сухим, беззвучным криком, в холодном поту, и рука инстинктивно тянулась к левому боку, где под ребром ноющей, тупой болью отдавался призрак удара, которого не было.

Анна просыпалась рядом, включала свет, смотрела на меня испуганными, ничего не понимающими глазами.

— Костя? Опять?
— Ничего, Аннуша, — пытался я улыбнуться, гладя её по руке. — Просто устал. Работа.

Но моё прикосновение было пустым. Я уже был не здесь. Я был в том сне, в том кабинете, из которого не было выхода. Граница, которую я так тщательно охранял — между домом и Лубянкой — рухнула. Я принёс сюда свой страх. И это было хуже, чем привести врага.

Решение созрело утром, после очередной бессонной ночи. Я сидел на кухне перед пустой кружкой. Рассвет бился в окно сизым, больным светом. В моей голове, наконец, воцарилась странная, леденящая ясность. Ясность обречённого, увидевшего на шахматной доске единственный возможный ход. Не для победы. Для конца игры.

Я посмотрел на дверь в детскую, где спал Серёжа. Потом — на приоткрытую дверь спальни, где спала Анна. Они были моим «за что». И именно поэтому я не мог допустить, чтобы этот конвейер дотянулся и до них.

Я встал. Оделся в старую форму со следами от споротых петлиц, которую давно уже не надевал. Сверху старое пальто, надвинул на глаза кепку. Из ящика в прихожей достал небольшой, отяжелевший от времени свёрток. Мой наградной ТТ. Положил его во внутренний карман. Вес был знакомым, почти успокаивающим.

Я вышел на улицу. Морозное утро кусало за щёки. Я шёл быстрым шагом, автоматически проверяя окружение. Зашёл в переулок, где стояла красная телефонная будка. За два квартала от дома — безопасное расстояние.

Внутри пахло окисшим металлом и старым табаком. Я бросил монету, набрал номер. Пальцы, к моему удивлению, дрожали.

— Мама? Это я. Слушай внимательно. Никаких вопросов.

Её испуганный голос в трубке был похож на крик птицы, попавшей в силок.

— Через два часа будь в Дегтярном переулке, у дома номер пять. У чугунного фонаря. Одна. С собой ничего не бери. Поняла?

Она что-то бормотала, спрашивала.

— Всё в порядке, мама, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Просто нужно встретиться. Очень важно. Только никому ни слова. Ни Анне, никому. Обещай.

Я услышал её шёпот: «Обещаю».
— Хорошо. До встречи.

Я положил трубку. На секунду прислонился лбом к холодному, грязному стеклу. Потом вышел из будки и растворился в утренней толпе, не оглядываясь. Куда я шёл? К матери? Или уже туда, где этот долгий, страшный процесс наконец-то должен был вынести свой последний, единственно верный приговор — мне самому?