Они убивали себя по-разному

Они убивали себя по-разному.

Они убивали себя по-разному. Сергей — сигаретами. Каждое утро он выходил на балкон, вдыхал холодный воздух и подносил к губам тонкую белую палочку. Первая затяжка была священнодействием, горьким, едким причастием. Легкие расширялись, принимая яд, мозг на секунду просветлялся, и он смотрел на спальный район, на одинаковые коробки домов, и чувствовал себя чуть выше, чуть отстраненнее от этого мира. Курение было его личным, тихим бунтом против утра, против дня, против самого себя.
Елена, его жена, убивала себя вином. Не алкоголизмом, нет. Это было изящнее, культурнее. Вечерний бокал мерло или пино-нуар — ритуал, знак того, что день окончен, дети спят, можно расслабиться. Но один бокал плавно перетекал в два, в полбутылки. Ее красота, когда-то яркая, теперь была приглушена, словно покрыта тонкой дымкой. Вино сглаживало углы, делало мягче раздражающий смех детей, тусклый свет люстры, молчание Сергея. Оно растворяло в себе нереализованные амбиции, забытые мечты о карьере искусствоведа, теперь похороненные под горой школьных тетрадей (она была учителем младших классов). Она убивала себя терпением и каберне.
А потом в их жизнь ворвалась Алиса. И она убивала себя любовью. Вернее, той всепоглощающей, удушающей страстью, которую она называла любовью.
Они встретились на корпоративе у Сергея. Алиса работала в смежном отделе — дизайнером. Ему было за сорок, ей — двадцать семь. Она не пила и не курила. Ее наркотиком был восторг. Восторг от новой идеи, от музыки в наушниках, от вкуса устрицы, от прикосновения кожи к шелку. И от него. С первой минуты она смотрела на него так, словно он был не замкнутым, слегка обрюзгшим инженером, а затерянным шедевром. Ее внимание было оголенным проводом — живым, опасным, искрящим.
Их связь возникла стремительно и нелепо. Сначала переписка о работе, потом случайный разговор о кино в курилке, потом чашка кофе после восьми. Сергей чувствовал себя подростком: ладони потели, в голове стоял туман, слаще любого никотинового. Он впервые за десять лет лгал Елене, говоря о затянувшемся совещании. Лгал плохо, но Елена, уже после второго бокала вечернего шардоне, лишь кивала, ее взгляд был направлен куда-то сквозь него, в точку на стене, где когда-то висел их счастливый свадебный снимок.
Секс с Алисой был не утешением и не продолжением супружеского долга. Это было падение в кратер вулкана. Она требовала всего: его внимания, его тела, его сокровенных мыслей, о которых он и сам забыл. В ее съемной однокомнатной квартире, заваленной эскизами и книгами, пахло масляной краской и ее духами с запахом черного перца. Она не давала ему курить.
— Я хочу вкус тебя, а не пепла, — говорила она, целуя его так, что у него кружилась голова. И он, задыхаясь, верил, что может быть другим — не курящим, не усталым, не убивающим себя по капле.
Елена почуяла измену нутром, выжженным вином. Не по духам в одежде и не по звонкам. По тому, как он стал тише. Как исчезла даже та сварливая раздраженность, что была формой их контакта. Он стал призраком в своем же доме. Однажды, когда он, вернувшись «с делового ужина», прошел в душ, Елена нашла в кармане его пиджака чек из ресторана, которого не было на его обычном маршруте. На двоих. Она не стала устраивать сцен. Она вылила остатки вечернего вина в раковину, поставила пустой бокал на стол и смотрела на него, пока вода не смыла багровые следы. В ту ночь она плакала беззвучно, боясь разбудить детей, и ее слезы были солеными и трезвыми.
Кризис наступил в четверг. У младшей дочери, Кати, поднялась температура. Сергей был у Алисы. Елена звонила ему шесть раз. Он, захваченный очередной бурей Алисиной страсти (она рисовала его углем, полуобнаженного, и это было смешно и возбуждающе одновременно), отключил звук. Он увидел звонки, только выходя от нее, ближе к полуночи.
Дома его ждала ледяная тишина. Елена сидела в кухне при тусклом свете бра. Перед ней стоял полный бокал. Она не пила.
— У Кати ангина, — сказала она ровно, не глядя на него. — Температура сорок. Врач был. Я справилась.
— Почему не позвонила?! — вырвалось у него, стыд уже накрывал с головой, но он попытался наступать.
Она медленно подняла на него глаза. В них не было ни злости, ни слез. Только пустота, страшнее любой ненависти.
— Я звонила. Ты был занят. Убивал себя.
Она отхлебнула из бокала один глоток, поставила его и ушла в детскую.
Сергей вышел на балкон. Руки тряслись. Он закурил одну сигарету, потом вторую. Горло сдавило. Он представлял Катю, горячую, с красными щеками, а Елену одну, в панике набирающую номер скорой. А себя — в плену у Алисиных рук и губ. Он давился дымом, и ему хотелось вырвать.
На следующий день он пришел к Алисе днем, решительный. Сказал, что надо остановиться. Что он причиняет боль семье. Что он не может.
Алиса слушала, обхватив колени, сидя на полу. На ней была только его старая футболка. Ее лицо стало маской.
— Ты причиняешь боль себе, — сказала она тихо. — Ты задыхаешься там. Я даю тебе воздух. Настоящую жизнь!
— Это не жизнь! Это самоубийство! — крикнул он.
— Да! — вскочила она, глаза вспыхнули. — Да, самоубийство! Но красивое! Яркое! А ты что делаешь? Тлеешь! Как твоя сигарета. Она и ты — одно и то же: серая зола, горький дым и скоро ничего.
Она подошла вплотную, обняла его, прижалась лицом к его груди.
— Останься. Убей в себе того, кто боится. Родись заново.
Ее губы нашли его губы, руки расстегнули ремень. И он, ненавидя себя больше, чем когда-либо, снова поддался. Это был сладкий яд, эликсир забвения. В ее объятиях не было прошлого и будущего, не было больной дочери и жены с пустым бокалом. Была только всепоглощающая, уничтожающая плоть и волю настоящая секунда.
Он вернулся домой под утро. Елена не спала. Она сидела в гостиной, в темноте, и смотрела в окно. На столике рядом стояла пустая бутылка из-под вина.
— Всё, — хрипло сказал он, останавливаясь в дверях. — Всё, Лена. Я… я порву. Давай попробуем заново.
Она медленно повернула голову. В слабом свете фонаря с улицы он увидел, что она плакала. Но не от горя. От усталости. От долгого, изматывающего пути в никуда.
— Не надо, — прошептала она. — Не надо «заново». Ничего нельзя заново. Ты куришь. Я пью. А эта девочка… она любит. До смерти. Каждый убивает себя по-своему. Просто теперь ты убиваешь не только себя. Ты убиваешь нас.
Она встала, пошатнувшись, и прошла мимо него, не прикасаясь, в спальню. Дверь закрылась негромко, но этот звук был громче любого хлопка.
Сергей остался стоять в темноте. Во рту все еще стоял привкус Алисиных духов и своей лжи. В кармане пальмою лежала пачка сигарет. Он потянулся к ней, потом резко смял и швырнул через всю комнату. Но через минуту, судорожно рыская руками по полу в темноте, нашел одну, помятую, и все-таки прикурил от дрожащего пламени зажигалки.
Сигаретный дым смешался в квартире с кисловатым запахом скисшего вина из кухни. И где-то далеко, в своей квартире-мастерской, Алиса, не спала и рисовала его портрет, вкладывая в каждый штрих безумную, удушающую нежность, которая не оставляла места для жизни.
Каждый убивал себя по-своему.
И каждый в одиночку держал в руках оружие, направленное не только в свое сердце.