Активы и пассивы

Свет в их спальне горел ровно до одиннадцати вечера. Это был негласный пункт устава, пункт тринадцатый в списке неписаных правил дома Сергея и Ирины Лариных. В одиннадцать — отбой. Даже если не хочется спать или не закончены дела. Потому что завтра — рабочий день. Потому что система должна работать без сбоев.

Их дом в Казани в «зелёном» районе был не просто активом. Он был памятником их общему триумфу. Каждая розетка, каждый кафель в санузле, каждая встроенная подсветка в кухонном гарнитуре была выбрана вместе, ожесточённо обсуждена, взвешена по критерию «цена-качество-эстетика» и утверждена к исполнению. Дом был идеальным. Безликим. Стерильным, как операционная.

Сергей ворочался на своём краю матраса кингсайз, слушая, как тикают умные часы Ирины на тумбочке. Они отсчитывали не секунды, а проценты от суточной нормы глубокого сна. Он смотрел в потолок, где ровным квадратом светилась едва заметная подсветка — тоже результат их совместного решения. Раньше, лет двадцать назад, они лежали, сплетясь ногами, в душной комнатке в общаге, и он рассказывал ей дурацкие истории, а она смеялась, зарывшись лицом в его шею. Сейчас между ними лежала царица-пропасть шириной в двадцать сантиметров и глубиной в пятнадцать лет успешного бизнеса.

Он помнил день, когда они решили, что хватит быть наёмными менеджерами. Сидели на кухне в хрущёвке, на столе — бутылка дешёвого вина и листок в клетку. «Давай откроем своё, — сказала Ира, и глаза у неё горели, как у безумной. — Маленькое. Уютное. Где пахнет настоящим кофе и корицей». Они рисовали схемы, считали стартовый капитал — смешные, по нынешним меркам, деньги. Он писал: «Активы», она — «Пассивы». В графе «Активы» он вывел: «Наша упоротость. Моя логистика. Твой вкус». Она засмеялась и дописала: «И любовь. Беспроцентный, бессрочный кредит». Они поставили под этим свои подписи и поцеловались.

Первая кофейня «Под знаком Иры» открылась в полуподвале на Баумана. Она придумывала атмосферу — пледы, книги, её собственные акварели на стенах. Он выстраивал процессы, договаривался с поставщиками, бился за каждую копейку. Они были единым организмом. Днём — партнёры, ночью — сообщники, засыпающие в обнимку от дикой усталости и дикого счастья. Деньги были не целью. Они были тёплым, живым доказательством того, что их общий сон работает. Что они вдвоём могут всё.

Потом была вторая точка. Третья. Они переехали из хрущёвки. Родился Артём. Кофейни превратились в сеть «Коферия» — строгий, выверенный бренд. Акварели Ирины заменили на дорогие принты от местного художника. Пледы уступили место эргономичным диванам. Она больше не стояла за стойкой, не чувствовала аромата свежемолотых зёрен. Она составляла финансовые отчёты и выбирала поставщиков посуды. Он потерялся в графиках выручки, KPI бариста и договорах аренды.

Любовь из «беспроцентного кредита» превратилась в статью баланса под названием «Стабильность». Актив. Надёжный, ликвидный. И совершенно бесполезный для сердца.

Утром, за завтраком на их идеальной кухне, царила тишина, нарушаемая только звуком ложки о керамику и тихим бульканьем кофемашины — самой лучшей на рынке.
— Поставщик «Бета-Кофе» повышает цены на десять процентов, — сказал Сергей, не отрываясь от планшета.
— У «Омеги» есть промо на опт, — откликнулась Ирина, листая свой смартфон. — Но рейтинг ниже.
— Считаем. К обеду нужно решение.
— Считаю.

Их диалоги были похожи на обмен шифровками между двумя отделами одной корпорации. Эффективно. Безэмоционально. Мёртво.

Всё перевернул их сын Артём. Ему был 21 год, он учился на экономиста и воспринимал родительский бизнес как данность, как часть домашнего интерьера — было всегда и будет всегда. Для курсовой он решил сделать глубокий анализ «Коферии».

Он устроил им настоящий допрос за ужином, который они, по привычке, ели вполсилы, думая о деле.
— Пап, мам, а какая у вас, собственно, миссия? — спросил он, записывая что-то в ноутбук. — Ну, кроме очевидного «получения прибыли»? В чем ваша уникальная ценность? Почему люди должны идти именно к вам, а не в «Старбакс»?

Сергей и Ирина переглянулись. В глазах друг у друга они увидели одно и то же: паническую пустоту.

— Миссия? — переспросил Сергей. — Качественный продукт. Удобные локации. Стабильность.
— Это есть у всех, — парировал Артём. — Это табличные данные. Я про душу. Про философию.

Ирина попыталась улыбнуться.
— Раньше… у нас была философия. Уют. Личное отношение.
— А теперь? — не отступал сын.

Теперь? Теперь была система. Отлаженная, прибыльная и бездушная. Как их дом. Как их брак.

— Теперь у нас шесть точек, Артём, — сухо ответил Сергей. — Это и есть философия. Масштаб.
После ужина, когда Артём уехал в общежитие, тишина в доме стала гулкой, как в склепе. Сергей сидел в кабинете, уставившись в экран с цифрами. Они были безупречны. Графики росли. И от этого хотелось взять монитор и швырнуть его в стену.

Он вышел в гостиную. Ирина стояла у огромной панорамной окна, смотрела на огни ночной Казани. На её лице, освещённом холодным светом уличных фонарей, он увидел то, чего не замечал годами: усталость. Не физическую. Экзистенциальную. Ту самую, от которой не спасают деньги.
— Ира, — хрипло произнёс он.
Она обернулась. В её глазах не было ни злости, ни упрёка. Только та самая, накопленная за годы, глухая усталость.
— Я хочу продать бизнес, Серёж.

Он услышал слова, но мозг отказывался их складывать в смысл. Продать. Бизнес. Их ребёнок. Их общее творение. Их главный актив.
— Ты… что? — выдавил он.
— Я хочу продать. Мою долю. Всё. — Голос у неё был ровный, без дрожи. Она уже всё для себя решила. — Я записалась на курсы керамики. В Италию. На полгода.

Италия. Керамика. Курсы. Эти слова ворвались в их стерильный мир, как варвары, ломающие римские акведуки. Это была не просто блажь. Это был мятеж. Это было бегство.
— Ты с ума сошла?! — Его голос прозвучал грубее, чем он хотел. — Это же наш общий актив! Наше детище! Мы его строили пятнадцать лет! Кровью и потом!
— Чьей кровью, Сергей? — спросила она тихо. — Мои пот и кровь высохли там лет семь назад. С тех пор я просто менеджер. Очень эффективный. И совершенно несчастный.

Он подошёл ближе, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
— И что? Ты бросишь всё и побежишь лепить горшки? В пятьдесят лет?
— В сорок восемь. — Она поправила его, и в этом жесте была вся пропасть между ними. Он уже думал о них как о стариках. Она — ещё нет. — Да. Побегу. Потому что если не побегу сейчас, то буду просто доживать. Здесь. С тобой. В этом идеальном гробу.

Он отшатнулся, словно её слова были физическим ударом. Гроб. Их безупречный дом. Их безупречная жизнь.
— А мы? — спросил он, и в его голосе впервые за многие годы прозвучала не управленческая твёрдость, а детская растерянность. — А что же мы?

Ирина закрыла глаза. Когда она открыла их, они были влажными.
— Я не знаю, кто «мы», Сергей. «Мы» — это директора «Коферии». «Мы» — это совладельцы недвижимости. «Мы» — это родители Артёма. А кто мы сами? Я уже не помню. Ты помнишь, когда мы в последний раз смеялись просто так? Не над удачной сделкой? Когда в последний раз целовались не по расписанию, перед сном? Когда ты в последний раз называл меня не Ирина, а Иришка?

Он не помнил. Это было страшнее всего. Он не помнил.

На следующий день они не пошли на работу. Впервые за пятнадцать лет. Они сидели в том самом кабинете, где принимали все судьбоносные решения. На столе лежали два документа. Слева — свежий квартальный отчёт. Зелёные стрелки вверх, прибыль радует акционеров (ими же самими). Справа — распечатка с сайта школы керамики в Тоскане. Фотографии залитых солнцем мастерских, рук в глине, улыбающихся лиц.

Между документами лежал тот самый, пожелтевший листок в клетку из хрущёвки. «Активы: Наша упоротость. Моя логистика. Твой вкус. И любовь. Беспроцентный, бессрочный кредит».

— Кредит просрочен, — прошептала Ирина, проводя пальцем по их юношеским подписям. — Давно.
— Мы могли его продлить, — сказал Сергей. Он смотрел не на неё, а на листок. На слово «любовь», выведенное её округлым почерком.
— Не платя по процентам. Только телом. Своим временем. Своими мечтами. Дорого, Серёж. Очень дорого мы за него заплатили.

Он поднял на неё глаза. И вдруг увидел не партнёра по бизнесу, не соучредителя, а женщину. Ту самую, с горящими глазами, которая верила, что они могут всё. И которая вот-вот сломается оттого, что они всё могут, кроме одного — быть счастливыми.
— А если… — он сглотнул ком в горле. — А если мы… пересчитаем активы? Не финансовые.

Она смотрела на него, не веря.
— Какие активы, Сергей? У нас есть дом. Машины. Счет в банке. Бизнес.
— У нас есть пятнадцать лет бок о бок. Да, мы молчали. Но мы были рядом. У нас есть сын, которого мы вырастили. У нас есть… — он запнулся, подбирая слова, непривычные, ржавые от долгого неупотребления. — У нас есть память о том полуподвале. О том, как пахло корицей и твоими дурацкими акварелями. Это же тоже актив. Нематериальный. Но он есть.

В её глазах что-то дрогнуло. Не надежда. Слишком рано для надежды. Но интерес. Удивление.
— И что с этим активом делать? Он неликвидный. Его на хлеб не намажешь.
— А может, и можно, — он потянулся через стол и взял тот старый листок. — Может, это и есть та самая «уникальная ценность», о которой Артём спрашивал. Не у бизнеса. У нас. Может, это то, что мы продавали все эти годы, даже не заметив.

Он встал, подошёл к окну. Стоял к ней спиной, потому что боялся увидеть в её глазах насмешку или, что ещё хуже, жалость.
— Я не знаю, что значит «лепить горшки в Италии». Для меня это ноль. Пустота. Риск со стопроцентной вероятностью убытка. — Он обернулся. — Но я знаю, что значит видеть, как ты гаснешь. Вот это для меня — реальный убыток. Катастрофический.

Они молча смотрели друг на друга через ширь их идеального кабинета. Через годы молчаливых ужинов и бессонных ночей в разных концах кровати.
— Я не прошу тебя остаться, — сказал он, и голос его снова стал твёрдым, деловым. — Я предлагаю тебе… партнёрство. Новый проект.
— Какой? — выдохнула она.
— Проект «Вспомнить себя». Срок — полгода. Место реализации — Италия. Цель — не прибыль, а… — он замялся, ища термин. — Окупаемость вложенной души. Бюджет — я продаю три точки. Самые доходные. Этих денег хватит тебе на школу и… на мои билеты тоже. Раз в месяц я буду приезжать. Не как проверяющий. Как… — он снова запнулся, и на его скулу прыгнула мышца. — Как заинтересованное лицо. Я хочу посмотреть, как ты лепишь свои горшки. Я хочу понять, что там такого, ради чего ты готова всё бросить.

Ирина встала. Она подошла к нему, медленно. Остановилась так близко, что он почувствовал знакомый, почти забытый запах её шампуня под дорогими духами.
— А бизнес? — спросила она.
— Бизнес останется. Три точки — это тоже бизнес. Просто меньше. Может, даже… человечнее. Может, мы вернём туда твои акварели. Или слепим горшки, которые ты научишься делать. Если захочешь.
— Это безумно, — сказала она, и в её глазах вдруг блеснуло что-то очень старое, очень молодое. То самое, за что он когда-то влюбился.
— Наше лучшее всегда было безумным, — парировал он. — Помнишь, как мы подписывали этот листок? Мы были нищими. И были богаче, чем сейчас.

Она протянула руку и взяла его ладонь. Как сообщника. Как того, с кем можно подписать самый рискованный договор в жизни.
— Давай посчитаем, — тихо сказала она. — Риски. И возможную… доходность.

Он кивнул. Они сели за стол. Не друг напротив друга, как оппоненты. Рядом, как когда-то в хрущёвке. Он взял чистый лист бумаги. Не из планшета. Настоящий, из пачки для принтера.

Он сверху вывел: «Новый договор. Проект: Вторая версия». И оставил место для подписей. Пока пустых.

За окном садилось солнце, окрашивая Казань в золото и пурпур. В их идеальном, бездушном доме поселилась трещина. Сквозь неё дул странный, тёплый ветер. Ветер перемен. Ветер риска. Ветер жизни.

Они ещё не знали, подпишут ли его. Но лист уже не был пустым. На нём уже были они — два человека, которые однажды уже совершили чудо. И которые, возможно, отчаянно боялись, но всё-таки были готовы попробовать совершить его снова. Не для денег. Для себя.

И для той самой, старой, просроченной, но, может быть, ещё не окончательно списанной любви.