Не смотри в глаза крылатым псам. ч 1. гл 3

  А между тем прямо на него надвигалась удивительная процессия: трое мужчин и женщина. Они плашмя летели над тротуаром, вытянув тела, дерзко выставив вперед бледные в темноте лица, и ничего им не мешало. Но удивляло не то, как они плыли, а то, что силуэты буквально вырвались из брызжущего бенгальскими искрами яркого света, которого на самом деле не было, потому как никто из жилетов не заметил этой вспышки. Но философ видел этот свет, он был. Троица летела в слепящих прожекторных снопах, их контуры обрисовывались резче и яснее. Спереди шевелится длинный, в мягкой шляпе, весь в черном и красном галстуке на белой сорочке без воротника, сосредоточенный и строгий. Почти рядом с ним вертится колобком другой, хорошо упитанный, в хорошем пальто и клетчатом кепи на крупной голове, смешливый, с удивительно счастливым выражением простоватого лица. Третий, сухой и прямой, как бамбуковая трость с набалдашником-шляпой, лощеный цилиндр, не иначе как взятый напрокат в Пушкинском музее. Под цилиндром бледное лицо с огромными, в половину неприятно сладкой физиономии глазами. Летит важно, шевелит, будто в воде, расставленными как циркуль ногами в узких штанах и красных туфлях на босу ногу. Поодаль от троих, в сторонке, ослепительно красивая девушка, вся черная и тонкая, как змея, туго затянутая в мягкую кожу курточки и леггинсов, которые, казалось, и были ее природной кожей, а не одеждой. Треугольное личико раскрашено под неформала — вамп гот. Вокруг жгучих жал ресниц лиловые тени нарисованной слезой плачут, и хищно улыбается облитый свежей кровью рот с белоснежными, без признаков кариеса, зубами.

   Процессия поравнялась с философом и шлепнулась на землю. Встали как люди на ноги. Который в галстуке, пронзил его бесстрастным взглядом с неподвижного гипса лица. Зато широкая физиономия человека под кепи источала добродушнейшую улыбку радости встречи, ласкала замешкавшегося философа умными глазами. Трость в цилиндре промычала что-то невнятное и свершила изящный реверанс, а красавица-вамп облизнула змеиным язычком влажные губки.
- Доброе утро, Аркадий Леонидович. Наверняка, грядет прекрасный день! – убежденно сказал первый.
- Возможно! – пролепетал философ, завороженно глядя на девушку.
— Будет-будет! Уж я-то знаю! Всего вам хорошего!

  Учтиво приподнял шляпу, и они пошли дальше, прямо через людей в оранжевых жилетах, и их никто не замечал. Бесшумная плоть пронизывала полумрак улицы, и на ней ничего не дрогнуло. Но это были не все, ушедших догонял еще один, четвертый мужчина, маленький ростом и с мелким личиком, усыпанным крупными веснушками, очень похожий на мордвина из Саранска. На нем коротенькая курточка из вельвета в мелкий рубчик и широкие штаны, заправленные в лаковые сапожки бутылочкой. Вылитый урка из фильма про старую одесскую шпану, но почему-то в синем тюрбане с кокетливым султанчиком из перышек заморской птицы. Перья воткнуты в большую, с голубиное яйцо, граненую стекляшку, доверху заполненную чистейшим рубиновым светом. Урка подлетел, подмигнул философу зеленым хулиганским глазом, остановился. Под мышкой у него зажат дурно пахнущий сверток, с которого сочились зловонные капли. В голове Аркадия Леонидовича заскреблись лапками противные паучки.

- Вот вы, папаша, думаете, что сумасшедший? Не-е-ет, не вы! Это они, все, все — сумасшедшие! – резким механическим голосом заскрипел, заплясал огненный мордвин: — Вот эта, этот… А может, даже и эта гражданка!
Радостно тыкал пальцем прямо в толстую женщину с метлой, в сторону зеленого воротника начальницы, во всех, кто был рядом. Философ в ужасе прикрыл глаза, рыжий попал пальцем прямо под бровь случайному прохожему. Но тот ничего не заметил, только глубже уткнулся озябшим носом в отсыревший от дыхания узел шарфа и бежал дальше. Рыжий сунул палец в рот, сладко почмокал и сплюнул.
- Соленый! – доверительно сообщил он онемевшему философу: — Глаз, говорю, у мужика соленый! …Плюнь на них и разотри, сумасшедшие они, что с них взять? А ты — умный, уважаю. Сердцем чую, еще умнее будешь! Только не переборщи: вот этот тоже умным был, а теперь глянь, что с ним содеялось!

  Конопатый приоткрыл сверток, в нем бледное бородатое лицо отрубленной человеческой головы. На Аркадия Леонидовича равнодушно смотрели бельмастые пятна вместо глаз, черная борода спеклась ошметками крови и грязи. Тлен, смерть и холодный трупный запах без хлорки и формалина. Урка весело хихикнул.
- Хороший был человек. Пророк. А знаешь, папаша...
- Асмодей! – окликнул его главный прохожий. – Ты снова за свое? Оставь человека. Он, в отличие от нас, занят полезным делом. Он убирает улицу. И еще, если кто-то решил сойти с ума, не нужно ему мешать в этом деле. Как, впрочем, и помогать: сумасшествие – удел избранных и дело добровольное.

  Конопатый еще раз хихикнул, скорчил рожицу, изобразил гнусную улыбку, похлопал философа по плечу и зачем-то поправил его шапочку.
- Пока, папаша! До встречи! Не мерзни. Щас тебе будет тепло, я не жадный...

  И ушел вихлястой походкой, как будто у него не было костей и приходилось приплясывать, чтобы сохранять равновесие и при этом еще идти. Наверное, это было непросто, но урка привычно справлялся, быстро догонял своих товарищей.

  Аркадий Леонидович вскрикнул. От прикосновения незнакомца у него жутко заболело плечо, шея, потом затылок. Волосы на лысеющей голове затрещали, стали скручиваться в спиральки от нестерпимого жара. Он сорвал шапочку, мазнул по темечку рукой и резко отдернул ее. Стоял и тупо смотрел на ладонь, по ней синим пламенем перебегал холодный огонь, как от сухого спирта, а в нем скакали крохотные фигурки, черные, с гибкими хвостиками и радостно визжащими пастями. Философ отчаянно замахал руками, но пламя не гасло, а разгоралось сильнее и уже нестерпимо жгло, а фигурки, не желая падать, цеплялись за пальцы колючими лапками и ругались. И он снова закричал от страха и боли.

  Мимо мелкой трусцой пробежала рослая собака с желтой мордой и острыми ушами. Собака как собака, если бы не глянцевой кожи крылья на гладкой спине, волочившиеся краешками под брюхом. Псина заглянула в глаза человеку бездной янтарных зрачков, ничего ему не сделала и растворилась в воздухе. Аркадий Леонидович заплясал сильнее.
- Ты чего? Замерз что ли?
Толстая женщина с удивлением смотрела на нелепо дергавшегося мужчину, с сомнением покачала головой.
- Собака! Только что пробежала собака с крыльями! Где она? У нее в зубах мертвая голова человека!
Женщина глядела с сожалением, но любопытства было больше, чем сочувствия.
- Псих! Кукуха поехала! А еще был ученым!
Сказала убежденно, твердо и жестко, словно поставила раскаленное клеймо на живое, трепетное тело, не догадываясь, насколько она близка к истине.

…Они растворялись в разбегающемся сумраке утра, ушли с несильно плотным туманом в сторону Ружейного переулка, вслед им тянулась бесхозная цепочка собачьих следов. Похоже, их снова никто не видел, кроме философа.

…Город давно проснулся. Шуршал шинами автомобилей, светился глазами-этажами. На улицах досыпали ночную смену прямо под мигалками машин гаишники, где-то угомонилась шатучая богема и спешили на работу те, кто спал ночью. С электрическим воем и треском летела милиция, где-то кого-то грабили, убивали или уже убили. Офисы и магазины заполнялись работниками с бейджиками на груди, оживали рынки, школы и детские сады. В церквях сдержанно покашливали прихожане. Сводчатые потолки раскатывали сонную пустоту гулким эхом монотонных голосов настоятелей. Свечки опухали мягким воском, приседали перед образами, ласково умывали бронзовые лики на иконах. Строгие и печальные святые насыщались жарким теплом молитвы к ним и к богу, которого никто нигде не видел. Ни на Воробьевых Горах или Рублевском шоссе, тем более на Болотной площади, но верят, что он везде, а вернее всего на Патриарших.
Многоликий, жадный до власти и денег город, равнодушно переполненный миллионами жизней, отсчитав часы угасшей ночи, вливался в новый день. И совсем неважно, что сегодня этот день мог быть не таким, каким был вчера. Главное – что он наступил.

  Днем Сеня не утерпел и сбежал от опостылевшего, затопленного ржавой водой подвала на митинг. Вслед беглецу ругались старушки. Они жили на первом этаже, и у них отсырели полы. «Чё я, лысый!» - озлобленно кричал слесарь. - «Вы мне напарника дали? Нет! И не орите, прошли те времена, когда партком рабочих угнетал!». Но жильцы не унимались и обидно обзывали слесаря алкашом.
Если бы бабки знали, какая благая цель сподвигла Сеню на столь безответственный поступок, то они б прониклись важностью цели. Но кто заглянет в душу к честному сантехнику? Никто! Кроме бригадира ЖКХ и напарника. Но ни того, ни другого рядом не было.
На площади людно. Шумит, волнуется народ. Разный. Над головами возвысился плотный мужчина в дорогущем пальто нараспашку. На чем стоит — не видно, что говорит — слышно плохо, ветер мешает. Отрывает пламенные слова ото рта оратора и нахально уносит их куда-то в гомонящую толпу, то ли сочувствующих, то ли противников.
- Кто сегодня? – толкнул Сеня мужика с газетой под мышкой.
- Вроде, «Демроссы», - сказал и засомневался. - А может «Яблоко»… Нет! «Демроссы».
- А где вчерашний полковник из ЛДПР?
- Не знаю. А зачем он тебе?
- Надо! – коротко ответил слесарь и, расталкивая народ локтями, сунулся к оратору.
- Погоди! – кто-то дернул Сеню за куртку. - Я знаю, где он, твой полковник. Пойдем, покажу. Даром.
Сеня обернулся. Прямо в глаза ему ухмылялся рябой до красноты мужичок в чалме с перьями. А рядом жгучая красавица в черном с плакучими, густо крашеными глазами. Смерть, как красивая!
- Не надо. И этот сойдет, – отмахнулся слесарь и снова полез через народ.
У самого помоста его тормознули четверо крепких, молчаливых, в темных очках на квадратных лицах. Видно, охрана оратора.
- Я по делу! – крикнул Сеня, барахтаясь в их сильных руках.
- Товарищи! – кричал оратор. - В стране назревает двоевластие. Конституционный кризис охватил все ветви власти и делает невозможным принятие президентом срочных решений президентом. Верховный Совет открыто саботирует указы и работу государственного аппарата. Наша задача — всем как один, единодушно… - оратор поперхнулся и закашлялся.
- Правильно! Товарищи! Народ голодает! – заорал, немедленно вклинился в паузу Сеня, вырывался от охраны, всей душой тянулся к правде.
- Вот! – прохрипел оратор, протягивая руку в сторону Сени. - Это голос простого народа. Расскажите всем, к чему ведет двоевластие.
Сеню выдернули наверх. Оказалось, что трибуной служил кузов импортного пикапа, скользкий, промороженный.
- Ну, ну! Смелей! Говорите!
- Так… Голодают же. В обмороки падают, - оробел Сеня, оглядывая мятущийся в поисках истины люд.
- Кто? Где? Сколько? Факты… Нам нужны факты!
- В школе. Там мой товарищ директором работает.
- В какой школе?
- Вроде в тридцать шестой. Вчера физичка в обморок упала. Недоедает, зарплаты нет, - Сеня сморгнул слезу от ветра и для жалости добавил: - Молоденькая совсем еще. Может и сирота…
Народ возмущенно загудел. Колыхнулся серой волной негодования.
- Вот к чему ведет нас конституционный кризис! К голоду! К войне! К гражданскому противостоянию! Верховный Совет ликвидировать! Убрать ненавистное наследие коммунизма, - распалился оратор, столкнув Сеню с трибуны.
- А может вас ликвидировать, а Совет оставить? - кто-то крикнул, как душу вынул на растерзание. - Товарищи! Мне сват сказал, что в ж/д тупиках колбасы вагонами гниют! Всё продали! Всё!
Мнения мятежного народа разделились. Митинг набирал обороты. Сеня беспокойно озирался по сторонам.
- А мне что делать? - спросил он охранника. - Надо ж как-то решить вопрос!
- Какой вопрос? Ты о чем, батя?
- Голодают же. Надо помочь учителям.
- Ладно! - сжалился охранник и обернулся к стоявшему рядом очкарику. - Запиши для шефа. Тридцать шестая школа. Надо из пересыльного пункта гуманитарку отправить. И не забудь пригласить журналистов.
- А прессу тоже подкормить? - очкарик коротко черкнул в блокноте.
- Обойдутся. Ты сытых журналюг ищи. Мало что ли у нас прикормленных? Зачем нам раздувать штаты? Работай. Работай.
- Господи! Повезло. Вроде по адресу попал. - осенил грудь Сеня.
Он почти выбрался из толпы, когда у трибуны раздался истошный визг. Кричал мужик в тюрбане, размазывая по лицу сочившуюся из куцего носика кровь.
- Это как понимать? Что за безобразие! Почему дружественным индусам не дают слова? Мы что, зря оттуда летели? А я ж ничего не сделал. Только и хотел спросить, почему в магазинах селедки нет. А они сразу в нос! Сатрапы! Идолы! Бей их, люди… Пролетарии всех стран, сбегайтесь! - рябой вскочил на отвоеванное место на трибуне и стал яростно размахивать откуда-то взятым черным флагом с надписью «Анархия — мать порядка!».
- Это провокация! - вопил оратор, исчезая с пикапа за широкими спинами охранников.
Началась безобразная свалка. Откуда-то примчались хмурые омоновцы с прозрачными, как лед щитами и в мотоциклетных касках. С соседней улицы бежали люди, интересовались, что происходит.
- Бегите! Гуманитарку раздают. Окорочки, печеньки, масло коровье! - доверительно сообщал им вывернувшийся из драки индус и подмигивал зеленым глазом. - Бегите! Там мало. Скоро кончится!
- Мас-с-ло! Коровье-е-е! - выдохнула толстая женщина в дорожном жилете, та самая, что утром чистила улицу у Ружейного переулка. - Ну-кось! - и рванулась, решительно разрезала толпу напополам.
- А ты чего зеваешь? Глянь, какой упитанный лезет! - товарищ из дружественных тропиков подтолкнул подружку вамп, показывая пальцем на продиравшегося из свалки розовощекого интеллигента с высоко поднятым кверху портфелем. Девица облизнула ярко алые губки и змейкой скользнула к аппетитному субъекту.
- Ничё! Мяса на всех хватит! Да ты не тушуйся, батя. Чего пригорюнился? Приходи сюда завтра, найдем мы твоего полковника. Хочешь, я тебе монетку дам на пиво? Понравился ты мне, батя. Ты справедливый, - индус кивал перышками чалмы, утешал оторопевшего Сеню, совал ему в руку желтый кругляшок.
- А теперь уходи. Щас воронки подгонят. Забирать будут.


…Этим же днем, когда он уже заканчивался, в сторону Барвихи по Рублевскому шоссе проезжал правительственный кортеж с флажками на тупых капотах, сияющих краской и никелем. В средней машине на заднем сидении тяжко вдавился в мягкую скрипучую кожу крупный мужчина с широким желтым лицом, в седых, зачесанных назад волосах. Внимательно смотрел через бронированную тонировку стекла.
- Стой! Это что там такое?
Выдохнул свежаком водки, ткнул пальцем в сторону недостроенного дома светлого кирпича метрах в трехстах от трассы.
- Недострой! – коротко ответил сидевший рядом с водителем начальник охраны.
- Вижу, не слепой! Почему на этаже свет? Раньше такого не было.
- Действительно! Не было! – растерялся начальник.
- Выясните, чей это недостроенный дом. В хорошем месте стоит, мне нравится. Разгоните бомжей и хорошенько всё осмотрите, может, взять и самим достроить, и жить…

Откинулся на спинку сидения и устало прикрыл глаза. Начальник охраны щелкнул кнопкой переносной рации, отдал команду. Кортеж плавно тронулся с места, продолжил свой путь.