Два десятилетия работы Демьяна Бедного. 1909-1929

СТАТЬИ И ОЧЕРКИ А. А. ДИВИЛЬКОВСКОГО

Сборник публикует его составитель Ю. В. Мещаненко*

………………………………………………………………………………………
               

               ИЗВЕСТИЯ

Центрального Исполнительного Комитета
СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК
и Всероссийск. Центральн. Исполнительн. Комитета СОВЕТОВ Рабочих, Крестьянских и Красноарм. Депутатов.

               1929

               № 1 (3537)

               1 января, вторник

               Москва


               А. Дивильковский

               
               ДВА ДЕСЯТИЛЕТИЯ РАБОТЫ ДЕМЬЯНА БЕДНОГО

                (1909-1929 г.).


   стр. 2


   Трудно узнать теперь всеми любимую поэтическую физиономию пролетарского поэта Демьяна Бедного в его первом печатном стихотворении, появившемся 1 января 1909 года в народническом журнале «Русское Богатство», № 1.

   Содержание этих стихов «Под Новый Год» неопределенно-демократическое, хотя и сильно согретое негодующим чувством:

      И минул год, еще один проклятый год,
      Из трупов грозную воздвигший пирамиду...
      В глухой тревоге мы с тоской глядим
                вперед,
      Тая трусливую обиду.


   «Трусливая обида»... и дальше: «Мы (кто? конечно, не пролетарии!) порывом движимы и вялым, и бесплодным»... 
 
   Конечно, поэт упрекает кого-то за трусость и вялость, и в этом уже его зарождающаяся левизна по отношению к интеллигентской «общедемократии», но всё же...

   И целый ряд затем стихов того момента окрашен тою же недозрелостью мысли и настроения.

   Вместе с тем характерно и отсутствие еще тогда у поэта той собственной, единственной в своем роде формы стиха, по которой мы узнаем его, хотя бы и без подписи.

   Форма тогда у него то отдает Лермонтовым, то Некрасовым.

   Но в последующие годы быстро рос поэт, увлекаемый подымающейся новой волной рабочего движения.
   
   Содержание достигает у него полной ясности и зрелости в таких, например, вещах, как «Лена» (ленский расстрел рабочих 1912 года), вещи первоклассной по глубине чувства, даже по музыке стиха (еще, однако, не «своего»):


     Жена кормильца-мужа ждёт,
     Прижав к груди малюток-деток.
     Не жди, не жди, он не придет:
     Удар предательский был меток


   В это время начинает развиваться новая, создаваемая самим поэтом, следовательно, наиболее для него «сподручная» форма.

   Форма его развивалась в двух как бы противоположных друг другу направлениях: во-первых, в сторону создания наиболее гибкого и непринуждённого, «вольного» народного стиха и размера; во-вторых, в сторону освоения музыкального склада древней народной песни, танца, иногда и частушки и т.д.
 
   Словом, первое — известный даниловский распево-лубочный размер его злободневных фельетонов и сатир; второе — армейские его песенки, например, «Красноармейский марш», «Миллиончик», «Сударь-барин», «Танька-Ванька» (о танках при наступлении Юденича).

   В действительности ясно, что обе его излюбленные сейчас формы — одного и того же корня и творческого мотива.

   Обе выражают стремление поэта оторваться от исходного пункта чисто индивидуалистической лирики, хотя бы и лирики по поводу общих «гражданских», революционных тем, и найти совершенно новую форму лирики от лица широчайших поднявшихся на бой трудовых масс, в первую очередь рабочих, а через них — и крестьянских, трудового крестьянства, конечно.

   Здесь, в этом, повидимому формальном движении роста нашего поэта, на самом деле, скрывается громадного значения творческий его порыв.

   Благодаря последнему под конец движения он и превращается в то, чем мы его сейчас знаем: в беспримерно спаянного с массою певца не только её страданий и гнева, но и её героического подвига и победного торжества над царём, помещиками, фабрикантами.

   Ни один поэт современности (не говоря уже о прошлых, допролетарских поэтах, даже революционных) не создал такой лирической формы, непосредственного слияния чувством, а через него — и воззрениями с угнетёнными ещё вчера массами.

   Тут величайшее значение этого, столь с виду простенького, чуть не прозаического Демьянова сказа и его же непритязательной всенародной песенки.

   Из двух главных струй поэтических — упомянутый «сказ», ибо он — гораздо более гибкое, легко, так сказать, скользящее вслед за событиями «щупальце» поэта, созданное им на основе райка и лубка, этих нарочито-политических форм народной поэтической речи, тогда как песенка, даже так творчески «освоенная», как у Д. Бедного, есть более узкая, интимная отрасль, и тем самым приспособленная к менее подвижным, «закреплённым» темам.

   Первая форма гораздо больше будит мысль и учит массу жить, бороться и чувствовать совершенно по-новому, ранее незнакомому и недоступному.
 
   Поэтому буду здесь следить преимущественно за ростом первой формы «сказа».

   Как известно, сперва она вылилась у поэта в подражательный опять-таки (Крылову) род — басни.
 
   На самом деле, басенная форма у Демьяна, так сказать, распирается слишком для неё «ёмким» содержанием.
 
   Новому баснописцу приходилось в спокойное «дедушкино» вместилище, наполнявшееся у Крылова ленивою полукрепостническою мудростью, тискать кипучую энергию пролетарской, уничтожающей, революционной критики.
 
   Вот откуда те характернейшие для его басен «прорывы» классовой ненависти обычно в конце в общем спокойного повествования, которые у него заменяют свойственную Крылову «мораль».
 
   Возьмите, например, эту у него концовку басни «Порода»:


     Но если я какого пса задел,
     Простите, ваше благородье!


   Это уже совершенно «выскакивает» из басенного иносказания, чтобы прямиком «ахнуть» по барину.

   Понятно, впрочем, теперь, для чего поэт такую форму принял: она из всех «классических» форм литературы давала наипопулярнейшую, ближе всего подходящую для широкой массы, да, кстати, и цензурно безобиднейшую возможность говорить по общественным вопросам.

   Впрочем, нет сомнения, что и здесь Демьян Бедный дал идеальнейшие образцы.
 
   Но правда и то, что такие великолепные в своем роде вещи, как басня «Муравьи» с её «нравоучением»:


     Стал муравей за муравья,
     А муравьед за муравьеда,
     За кем останется победа,
     Вы догадаетесь, друзья!


просто едва прикрытая (но глубоко поэтическая!) агитация для сборов в «переворотную» газету «Правду» в день её первой годовщины 5 мая (22 апреля) 1913 г.

   Понятно, что при первой возможности (т.-е. революции) поэт ищет в том же направлении форму, гораздо лучше способную выражать боевые задания.

   В этом смысле (проходя мимо ряда промежуточных моментов) чрезвычайно характерны попытки автора, уже после Октября, выступить перед своей массовой аудиторией от имени «деда Софрона» («На завалинке»).
 
   Первая «беседа» этого рода — от марта 1918 года.
   
   Стихотворная речь ней сохраняет ещё все свойства Демьяновой речи басенного периода, да и лицо деда Софрона не что иное, как одно из захолустно-деревенских лиц его басен, в роде разных Пахомов, Ерём и Климов.
 
   Только здесь разница в том, что дед Софрон агитирует своих молодых земляков на новый, советский лад.
 
   Ясно, что этот псевдоним понадобился автору для «перевода» советских завоеваний и проблем на привычный язык и понятия самых отсталых масс деревни, хотя по-своему и сочувствующих Октябрю.
 
   Конечно, поэт и здесь оказывается мастером такого перевода.
 
   Но почему опять-таки не привился надолго этот тоже неподдельно массовый «псевдоним»?
 
   Несомненно, потому, что дед Софрон, как лирический или сатирический субъект, отражающий в себе впечатления революции, давал всё же образ недостаточно обобщающей силы.
 
   Ибо воплощал привычные, старо-деревенские черты, а с ними и чувства, и понятия, которые, очевидно, далеко не всегда могли просто-напросто выразить совершенно для них новые, все более «подъёмные» мотивы.
 
   Тем более — мотивы борьбы за социализм.
 
   Вместить в Софронову, пусть и бедняцкую, душу прямиком всё творческое богатство и быстрое движение современных идей значило бы тут же раздавить, разорвать его художественно-выбранный и воспроизведенный образ.
 
   Дед Софрон и остался у поэта лишь на момент и больше «по крестьянским делам» (например, «Отчёт деда Софрона о VII Съезде Советов»).

   Но вот почти в одно время с зарождением «деда Софрона» поэт обретает, наконец, свою точку в действительно переломном произведении — в большой антирелигиозной и в то же время пропагандирующей большевизм поэме-сатире «Земля Обетованная» («Библия наизнанку» и проч.).
 
   Блестяще здесь использован всякому мало-мальски грамотному мужику знакомый и доступный образ Моисея в качестве, так сказать, посредствующего звена для проведения в тёмные доселе, средневековые мозги самых смелых, самых новых, революционно-социалистических, освобождающих чувств и идей.
 
   Смеющееся разрушение бесполезных сейчас религиозных бредней и радостное внедрение истинно свободных, человеческих представлений отзывается, я бы сказал, какою-то необычайно светлою внутренней мелодичностью и упругим ритмом стиха.
 
   А стих этот — почти, с виду, тот же стих «деда Софрона», стих прибауточно-потешный.

    Только замена слишком «земляно» тяжеловесной фигуры деда фигурой открывателя новых жизненных форм, модернизованного Моисея, как свежим дыханием, наполняет стих огнём, движением, каким-то новорождённым ликованием.

    И это достигается особенно, повидимому, благодаря бодро-боевому фону неумолчной борьбы «большевика» Моисея с разными неверующими «Елдадами» меньшевизма.

   Дальнейшее развитие данной формы состояло лишь во всё большем её приближении к самым непосредственным злобам дня да в подробной разработке разнообразных её применений.
 
   В «Земле Обетованной» форма ещё несколько неповоротлива и однообразна (как, впрочем, и в её первоначальном типе — в сатирическом старинном лубке).
 
   Но главное всё же то, что с этих пор всё яснее и «вещественнее» выглядывает из подобных стихов поэта его, так сказать, «собирательный лик», лик того ярко-массового, рядового рабочего и крестьянского революционера, от имени которого, от чувства которого поэт лирически высказывается.

   Ибо присмотритесь поближе хотя бы к знаменитым «нотам» Д. Бедного Ллойд-Джорджу, Чемберлену, «всем-всем-всем твердолобым»: кто здесь с ними по виду так зубоскально, но по существу весьма «сурьезно» разговаривает?

   Это, несомненно, не индивидуальный автор, как таковой, нет, это-голос негодующего чувства и вместе полного сознания своей исторической мощи, стихийный голос самого победоносного пролетариата в союзе с основной массой крестьянства против бар и банкиров там, за границей.


      ...В советской стране
      На коммунистической волне,
      Со станции Коминтерна,
      Чья мощь безмерна,
      Говорит Демьян Бедный,
      Мужик вредный,
      Имеющий мужицко-сословную
      Знаменитейшую родословную,
      Происходящую от древнейших
                мужицких дворов

      От перво-пахаря и культуро-начинателя.
      Слушайте, лорды, потомки поваров,
      Псарей и конюхов Вильгельма-Завоевателя!
      Говорит вам персона сверхродовитая,
      Большевистская ядовитая,
      Говорит в согласьи со всей родной
                Советской страной:
      Не пугайте вы нас войной,
      Милорды бодливые!
      Мы не пугливые.
      Наловчились с «семнадцатого года».
      На всякие рога сыщется и колода...


   Вот это стихотворение!
 
   Из тех, которые заучиваются, бывает, наизусть мужиками по селам, красноармейцами по казармам.
 
   Ибо оно говорит, как настоящий орган воли рабочего и крестьянского народа, и каждый рабочий, каждый мужик, словно в зеркале, узнает в нём себя самого.
 
   Это слишком ново, своеобразно, небывало, слишком огромно, не подходит под мерку модных школ, пусть иногда и демократических «по содержанию».
 
   Ещё соглашаются видеть во всём этом в свою очередь значительное содержание, большое остроумие, словом, работу газетчика-публициста, лишь «для популярности» облечённую в образы, втиснутую в рифмованные строчки.
 
   Между тем форма здесь не только органически сроднилась с содержанием, но возведена, можно сказать на высшую ступень широчайше действующего, массового двигателя в исторической борьбе.

   Я не ставлю себе задачей ни раскрывать все этапы дальнейшего развития стержневой Демьяновской формы, ни вникать во все её разветвления, так же как и следить за всеми откликами на момент по темам и содержанию — от времён «Звезды» и «Правды» и до наших времён реконструкции и индустриализации СССР.
 
   Наметить общий рисунок, общую линию вышесказанного «стержня», вот моё намерение.
 
   Поэтому я ещё скажу лишь о двух разновидностях главной Демьяновской формы — особо широкой и особо, наоборот, летуче-моментальной.

   Особо развернутое проявление этой формы, — например, поэма-сатира «Новый завет без изъяна евангелиста Демьяна».
 
   Это предельный, показательный образец настоящей универсальности созданного поэтом стиха.
 
   Образец его применения, повидимому, в чисто «прозаической» задаче критического (конечно, ярко образного!) разоблачения евангельских мифов, в которых противоречия, нелепости, чисто своекорыстные, классово-угнетательские воззрения пестрят на каждом шагу и благодаря знаменитой «вере» всё еще сходят среди масс за особые «святости» и за поучения высокой «любви» и «правды».
 
   И вот у Д. Бедного эта кропотливая (какое под ней терпение и изучение!) работа чудесным образом получает характер, «возводится в степень» лёгкого, жгуче смеющегося, молниеносно уничтожающего поэтического стиля.
 
   То негодование, то презрение, то сожаление о людской глупости и темноте брызжут внезапными, крутыми обрывами стиха, сменою выразительных мелодических интонаций.
 
   И как всё это доступно массовику, как превращается в «своё»!
 
   Истинное чудо творчества!
 
   Перед нами прямо живет характернейшее «лирическое» лицо того обобщённого Демьяна, который учит этим путём непосредственного поэтического образа и чувства непривычные, заскорузлые в вековой косности и рабства сердца и мозги масс, так сказать, впервые ходить пролетарски-революционными ногами, ходить свободно
— человечески, коммунистически, в то время как тонкие «замученные» поэты желают «вещать» только самые изысканные, отнюдь не на массу заготовляемые «последние словеса» словотворчества.

   С этой точки зрения, конечно, простая поэзия Демьяна покажется кое-кому и хриплой, и грубой.
 
   Но зато здоровьем и договоренностью, в общем и целом, наверняка побьёт рекорд.
 
   Сохранится памятью миллионов.

   Но нельзя не оговориться: есть в ней, в данном смысле неизбежный и естественный, недостаток.
 
   Он сказывается в особенности на наиболее стреловидно-острой разновидности стихов Демьяна из состава этого самого, потешного, лубочного стиля на бесчисленных, особенно за последнее время, «эпиграммах».
 
   Сочиняемые на подхваченную в последнем радио, в хронике «Вечёрки» злобу дня, эпиграммы эти при всём высоко художественном наслаждении от них сегодня весьма и весьма рискуют иногда «пройти» так же быстро, как и породивший их день.
 
   И не только эпиграммы, в остальном творчестве Д. Бедного немало кое-где найдётся подлежащего той же угрозе.

   Неизбежная оборотная сторона того тесного служения действенным, то есть, внехудожественным, самим по себе, целям классовой борьбы, на которое сознательно он всегда шёл.
 
   Что же?
 
   Выдавать поэтому свидетельство художественной нищеты певцу революции, наиболее отзывчивому, можно сказать, микрофонически чуткому к голосам жизни?
 
   Ни в коем случае!

   Да, он служит жизни в первую очередь, не искусству для искусства.
 
   Но служит ей даже в быстросменных её мелочах, как могучий поэт с ног до головы, а не как стихотворец лишь на занятые у публициста темы.
 
   Чудно схваченным из гущи масс образом, чисто деревенским либо фабричным, к сердцу льющимся напевом речи.
 
   Необычайным синтезом самой, повидимому, обыденной, житейской прозы с наиболее для трудящегося родною формой захватывающей, смеющейся поэзии.

   Вместо пренебрежения к Демьяновой «газетности» в день 20-летия надо скорее удивляться бескорыстной щедрости этого поэта, без счёта рассыпающего в наш иногда нелегкий период строительства такие цветы, такие сверкающие звезды массовой лирики.



                               А. ДИВИЛЬКОВСКИЙ**


                               ………………………………………………………………………………………


                Для цитирования:

  А. Дивильковский, Два десятилетия работы Демьяна Бедного. (1909-1929 г.), газета «ИЗВЕСТИЯ», 1929, № 1 (3537), 1 января, вторник, стр. 2.

            
                Примечания


      * Материалы из семейного архива, Архива жандармского Управления в Женеве и Славянской библиотеки в Праге подготовил и составил в сборник Юрий Владимирович Мещаненко, доктор философии (Прага). Тексты приведены к нормам современной орфографии, где это необходимо для понимания смысла современным читателем. В остальном — сохраняю стилистику, пунктуацию и орфографию автора. Букву дореволюционной азбуки ять не позволяет изобразить текстовый редактор сайта проза.ру, поэтому она заменена на букву е, если используется дореформенный алфавит, по той же причине опускаю немецкие умляуты, чешские гачки, французские и другие над- и подстрочные огласовки.

   **Дивильковский Анатолий Авдеевич (1873–1932) – публицист, член РСДРП с 1898 г., член Петербургского комитета РСДРП. В эмиграции жил во Франции и Швейцарии с 1906 по 1918 г. В Женеве 18 марта 1908 года Владимир Ильич Ленин выступил от имени РСДРП с речью о значении Парижской коммуны на интернациональном митинге в Женеве, посвященном трем годовщинам: 25-летию со дня смерти К. Маркса, 60-летнему юбилею революции 1848 года в Германии и дню Парижской коммуны. На этом собрании А. А. Дивильковский познакомился с Лениным и до самой смерти Владимира Ильича работал с ним в Московском Кремле помощником Управделами СНК Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича и Николая Петровича Горбунова с 1919 по 1924 год. По поручению Ленина в согласовании со Сталиным организовывал в 1922 году Общество старых большевиков вместе с П. Н. Лепешинским и А. М. Стопани. В семейном архиве хранится членский билет № 4 члена Московского отделения ВОСБ.