Зап-ки сл-ля. Кн3. Горьк хлеб сл-ля. Краснодар-5

13 августа 1981 года военный прокурор СКВО своим приказом № 142 объявил мне благодарность «За исключительно добросовестное отношение к исполнению обязанностей непосредственного руководителя-наставника следственной практики курсантов».
Я, действительно, активно использовал в своей работе присылаемых летом на следственную практику курсантов Военного института Минобороны СССР. И мне была польза, и они получали должную практику. Меня за это поощряло руководство (военный прокурор округа), а курсанты писали благодарственные письма.
Вот одно из них:
Письмо от 11.11.1981 г. курсанта 5-го курса Военного института Медведева Вячеслава Владимировича. Он у меня тем летом проходил следственную практику после 4-го курса обучения.
Здравствуйте, Анатолий Иванович!
Мне хотелось поблагодарить Вас за проведённую практику. Я постарался, как можно более объективно, проанализировать результаты следственной практики, и думаю, что сделал и получил для себя за время стажировки гораздо больше, чем многие наши ребята. Игорь Андреевич Гамалеев (преподаватель Военного института МО СССР и курсовой офицер, полковник – я общался с ним, и в процессе практики и после него – моё пояснение, А.З.) оценил мою работу очень хорошо. Настолько, что многие были даже удивлены. Дело в том, что здесь в институте мне приходилось очень много заниматься фотографией как общественной работой, поэтому я часто пропускал лекции и практические занятия, и преподаватели не верили в то, что я смогу нормально работать. Сам я, в общем, доволен своей практикой, если не считать некоторых шероховатостей, произошедших по моей вине. Спасибо Вам большое за тот опыт, который Вы мне передали. Могу точно сказать, что то, чему я научился у Вас, имеют очень немногие…

Это правда. Я в своих курсантов вкладывал душу (а я это мог), и потом они мне отдавали долг сторицей.
Но у сослуживцев и прокурора были свои резоны иметь ко мне претензии. По мнению одних я был «слишком высокомерным» (не сюсюкал с ними и знал себе цену) и «игнорировал мнение коллектива» (Копалин и иже с ним). По мнению других был слишком самостоятелен, не подконтролен и неуважителен к начальству.
Я всегда «знал», что я «выше среднего уровня», поэтому никогда и не играл в «равенство». Как-то прочёл в журнале («Юность», 1996 г., № 7, стр. 92) мысли, созвучные моим: «Природа не приемлет идею всеобщего равенства. Иначе почему она так неравноценно одаривает людей? Но, может быть, в том, что на фоне всеобщей серости и ординарности нередко появляются всесторонне одарённые личности, как раз заключена величайшая мудрость природы? И гармония»). Я постоянно работал над собой: в общеобразовательном, профессиональном, интеллектуальном, культурном, моральном плане.
Я был единственным, кто позволил себе на партийном собрании высказать критику в адрес прокурора, кто мог обжаловать перед прокурором округа принятое им решение о прекращении дела.
Многократные поощрения меня за работу вышестоящим руководством (ВП СКВО и ГВП) вызывали у сослуживцев зависть. Короче, горючий материал копился. Нужна была только спичка.
Мои отказы задержаться в Майкопе, а потом повторно выехать в Майкоп для осмотра места происшествия (об этом писал ранее) осенью 1981 года таковыми и явились. Интересы всех лиц сошлись. Руководство (врио прокурора Кривобоков) «дало добро» на проработку меня. Поскольку конкретных претензий ко мне не было, была дана команда проработать меня на партийном собрании. И здесь все постарались высказать мне «наболевшее». Даже Чернобай, который без году неделя был в армии. Копалин до собрания обошёл всех, убеждая «показать Завгороднему зубы». Ну, а кто у нас откажется «лягнуть» недосягаемого ему (в обычной ситуации) человека, когда это дозволено свыше и ты ничем не рискуешь?!

Заяц видит: на поляне лежит волк. Ласковым, заискивающим голоском он спрашивает:
- Что, Волчок, отдыхаешь?
- Да нет, Косой, в капкан попал.
- У-у, разлеглась тут серая скотина!

Мне было рекомендовано «прислушаться к мнению товарищей» и «самокритично, как коммунист, оценить своё поведение». И я, действительно, на радость «Копалиным и Чернобаям» несколько смягчил тон своей отповеди. И, тем не менее, не мог не высказать своим обвинителям упрёк: «А собственно, какие претензии ко мне?! Я меньше вас работаю?! Уклоняюсь от расследования острых дел?! Кто-нибудь из вас «доследовал» мои дела?! - Нет! А вот я за вами за всеми доследовал. За тобой Полиниченко (дело рядового Подбуртного), за тобой Копалин (дело о гибели Жирновой). Других перечислять?!» Вместе с тем вынужден был признать, что «возможно когда-то с кем-то из сослуживцев я обходился резко», что позволило Копалину потом злорадствовать: «Что, поджал хвост?!»

Дело о гибели гр-ки Жирновой (возбуждено 04.06.1978 г. и расследовалось Копалиным Л.П., он его прекратил, обоснованно, но 20.11.1978 года следствие по делу по многочисленным жалобам матери погибшей было возобновлено и передано для проведения дополнительного расследования мне, никакой сложности не представляло.
Жирнова была любвеобильной. По крайней мере, не один мужчина у неё был, кроме мужа. Даже один из моих дознавателей (подполковник из военкомата, намного старше её) состоял с ней «в связи», и мне пришлось его допрашивать. Мать Жирновой поясняла, что это всё от «неудовлетворённости» её дочери мужем. А погибла она, выпав из окна квартиры, где встречалась с другим своим любовником – офицером КГБ. И она была «неодета», и её подруга выбежала потом на улицу почти голая. Обе были «под градусом». Ну, понятно, чем они там занимались. Никто не спорил, что горе случилось. Но мать погибшей поставила себе целью «упечь КГБ-шника в тюрьму». Она была убеждена, что, когда дочь «надоела» тому, он таким образом «избавился» от дочери.
Резон, конечно, для такой версии был. Как «пошутил» судебно-медицинский эксперт, если бы он захотел избавиться от надоевшей ему женщины, он поступил бы так же: не докажешь умысел на убийство.
И здесь никаких телесных повреждений, свидетельствующих о борьбе или самообороне погибшей, не было. Не было даже криков, ругани, да и вообще не было никаких «данных» о том, что старший лейтенант «пресытился» женщиной и решил избавиться от неё. Они вместе выезжали в отпуск, проводили выходные (муж всё терпел). То есть налицо несчастный случай. И решение Копалин принял правильное – прекратил дело за отсутствием события преступления. Вопрос только стоял, кому отписываться от жалоб. Я считал, что Копалин и должен. Его же дело! Он же хотел избавиться от общения с кляузницей-матерью погибшей и утверждал, что «так решило руководство», якобы для обеспечения пущей объективности в глазах жалобщицы. Только какая уж тут «объективность», когда мы располагались в одном кабинете. Все следственные действия Копалиным проводились практически перед моими глазами, и мать погибшей видела это. Не исключаю, что сам Копалин подал Шорохову мысль, «как обмануть» жалобщицу. Я бы считал позором, когда «моё» дело доследует кто-то другой. У Лени на этот счёт были другие мысли. Теперь объектом критики стал я, и мне пришлось «отписываться» от навязчивых и несправедливых жалоб.
 
 

Уголовное дело в отношении рядового в/ч 55107 Подбуртного А.В. о хищении им пистолета «ТТ».
Фабула дела: 4 мая 1978 года в хранилище № 36 в/ч 73494 (г. Ставрополь) была установлена недостача пистолета «ТТ» № 23701. На следующий день по этому факту было возбуждено уголовное дело. Сразу же из нескольких гарнизонных прокуратур была сформирована группа следователей во главе со старшим следователем СО ВП СКВО майором Пензиным. Я в группу не попал, так как очень нужен был на месте (ВП Махачкалинского гарнизона). Ребята как-то быстро раскрыли преступление. Ими было установлено, что хищение совершил 3 мая 1978 года часовой поста по охране хранилищ рядовой Подбуртный. Воспользовавшись халатностью начальника хранилища и работавших в хранилище солдат, он вошёл в хранилище и из одного из ящиков с оружием похитил пистолет, вывез его с охраняемой территории в свою часть, где спрятал. Но когда началось следствие, испугавшись ответственности, он решил подбросить пистолет обратно. При следовании в караул он, однако, решил избавиться от пистолета до прибытия на объект и на ходу выбросил его из машины под мост. Подбуртный написал об этом в заявлении о явке с повинной. Конечно, явка это была липовая. На него как-то вышли по линии особого отдела и стали усиленно «прессовать». Короче, убедили покаяться. Нашлись и свидетели, которые видели пистолет под мостом. Беда только, что его оттуда унесли так и не установленные по делу лица. Найти похищенный пистолет не удалось. Но руководство решило, что и без него дело в суде пройдёт. Подбуртному предъявили обвинение (арестовывать не стали, он ведь проходил «раскаянным», оставили под наблюдением командования в части).
Но суд дал Подбуртному 3 года лишения свободы (реальных, а не дисциплинарного батальона). Он посчитал себя обманутым, от своих показаний отказался и заявил, что оговорил себя. Военная коллегия Верховного суда 21.12.1978 г. приговор отменила и направила дело для дополнительного расследование.
«Доследовать» дело 08.02.1979 года поручили Полиниченко. Он, кстати, входил в группу, которая выезжала на происшествие. Конечно, направить теперь дело в суд «без пистолета» он не мог. 11 марта 1979 года (первый раз) он прекратил дело на основании ст. 208 ч. 2 УПК РСФСР за недоказанностью участия обвиняемого в совершении преступления. Но поскольку следствие Полиниченко провёл поверхностно (не видел перспективы), прокурор гарнизона вынужден был отменить постановление о прекращении дела и направил дело для дополнительного расследования. И здесь Полиниченко поступил подло: желая навсегда избавиться от этого дела, он полностью выхолостил все имевшиеся доказательства виновности Подбуртного и 7 мая 1978 года прекратил дело за отсутствием в действиях Подбуртного состава преступления (п. 2 ст. 5 УПК РСФСР), то есть полностью оправдал его. Встал вопрос об ответственности прокурорско-следственных работников (да и трибунала тоже) за привлечение «невиновного» Подбуртного к уголовной ответственности. Это и следователь, направивший дело в суд, и прокурор, утвердивший обвинительное заключение и поддерживавший обвинение, это и судья, вынесший обвинительный приговор.
Прокуратура округа постановление Полиниченко отменила. 02.08.1979 года дело вручили мне с просьбой честь прокуратуры отстоять и вину Подбуртного доказать. Вернее: доказать вину Подбуртного и тем самым отстоять честь прокуратуры. Шорохов пошёл на хитрость и пообещал отпустить меня в отпуск, как только я завершу расследование. Без малого два с половиной месяца я занимался этим делом и 11 октября 1979 года принял решение о прекращении дела в отношении Подбуртного по ч. 2 ст. 208 УПК РСФСР, признав его виновным и в нарушении уставных правил караульной службы, и в хищении пистолета, и это моё решение устояло. Конечно, был бы найден пистолет, можно было второй раз пойти в суд, но… пистолет найти так и не удалось, а зная позицию Верховного суда СССР рисковать не стали.
Мне пришлось вновь тщательно отработать все возможные версии:
1) Хищение совершено Подбуртным,
2) Хищение совершено другим часовым,
3) Хищение совершено рабочими склада,
4) Хищение совершено самим заведующими складом.
Это огромный объём работы: каждого из подозреваемый надо было «просмотреть» насквозь. Через органы милиции и особый отдел провести разработку вышеуказанных лиц, их родных, близких, знакомых и ДОКАЗАТЬ, что эти лица (за исключением Подбуртного) хищения не совершали.
Надо было установить причины отказа от показаний или изменения показаний свидетелей, которые ранее изобличали Подбуртного. Особую важность и трудность представлял допрос несовершеннолетнего ученика школы глухонемых Сазонова.
Допросить всех участников проведённых Полиниченко следственных экспериментов, которыми «нивелировалось» доказательственное значение прежних следственных действий.
Надо было более глубоко исследовать личность и связи Подбуртного, его увлечение стрелковым спортом до призыва в армию. Допросить о его интересе к оружию товарищей по стрелковой секции, библиотекарей (что читал), одноклассников и друзей.
Я сразу направился в Ростов-на-Дону к Пензину за советом и рекомендациями. Он мне прямо сказал:
- Ты должен безжалостно опорочить всю работу Полиниченко. Интеллигентского «непорядочно по отношению к товарищу» быть не должно. Он проводил следственные эксперименты с Подбуртным, отрицающим свою вину. Зачем?! Чтобы «зафиксировать» этот отказ?! Прямо в постановлении ты должен сделать вывод, что в основу выводов о невиновности Подбуртного эти «эксперименты» положены быть не могут. Допроси понятых, и они тебе покажут, что выводы во время этих экспериментов делались из того, что практически не проводилось и не исследовалось, что не все возможные положения и действия проверялись. Необходимо тщательно проанализировать, как менялись показания самого Подбуртного и его родных. Обратить внимание на нестыковки в них. В постановлении обратить внимание на их противоречивость и ложность в мелочах и в целом, подчеркнуть их несоответствие друг другу и доказать, что эти показания не могут быть положены в основу вывода о невиновности Подбуртного. Установи лиц, которые присутствовали на суде и слышали, как родители требовали от Подбуртного отказаться от своих показаний. В постановлении укажи, что свои показания он изменил под давлением родных. Поработай с малолетним Сазоновым. Полиниченко «сломал» его на следственном эксперименте (Полиниченко предлагал «опознать» пистолет, который мальчик видел под мостом). От малолетнего, у которого не было ни малейшего опыта обращения с оружием, и видевшего пистолет мельком, возможности запомнить и «опознать» пистолет были минимальными…»
И так на девяти листах. Я всё записал, а потом все рекомендации исполнил. Вот и получилось дело.
Вспоминается работа с глухонемым мальчиком. Собственно, его я не помню. А вот его классная руководитель запомнилась: красивая молодая женщина, умная и доброжелательная. Обговаривали мы детали работы с её воспитанником у неё дома (времени всегда не хватает). Как уютно там было! И как она с мамой доброжелательно относилась ко мне. И симпатию с её стороны к себе чувствовал.
Я тогда подумал: вот кому-то прекрасной женой бы была, а её, такую скромную, да в школе такой непрестижной никто и не видит.
Потом уже, когда с Татьяной у меня начались проблемы, вспоминал и думал, почему не встретилась эта женщина мне позднее. Гляди, сейчас бы другая совсем жизнь была!
Сам же и прогонял эту мысль: тогда бы у меня не было маленьких Даши и Саши, а с ними у меня когда-то было столько счастья!
Наверное, всё в жизни предопределено.
Но вспомнить о чем-то хорошем, пусть и несбывшемся, так приятно.

Мои осенние мужчины ко мне приходят иногда,
Летят минуты, дни, года,
Они меня не оставляют,
Мне крылья тихо поправляют,
И я взлетаю в небеса.
Они живут в других домах…
В душе моей как в куполах —
Я вижу их родные лики,
Как солнца лучики и блики,
Их слышу вздохи, голоса.

Ко мне приходят иногда мои осенние мужчины,
Но не развеять мне кручины –
С их появленьем никогда,
Она со мною навсегда.
Я не могу открыть глаза,
В них скрыта давняя слеза….
Никто не стал мне половиной-
Быть может, что-то спутал Бог.
Мои осенние мужчины как испытанье и урок,
И Осень всходит на порог.

Итоговое постановление у меня получилось на 22-х листах, но оно того стоило. Приведённый в нём анализ доказательств и сделанные оценки оспорены никем не были, а ведь дело неоднократно изучалось в разных инстанциях.
Ниже привожу это постановление полностью:
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Вопреки злопыхательству «товарищей-сослуживцев», разбирательству на партийном собрании и т.п., я по итогам работы за год был помещён (моя фотография) на доску почёта ВП СКВО. Ниже фотография, которую я туда представил в конце декабря 1981 года.
 
Надо прямо сказать, что друзей там (в ВП КГ) у меня не было. Это был «террариум единомышленников». Да, мы вместе выезжали к морю и в лес на отдых. Порой собирались на квартире (у Шорохова, у Копалина) для того, чтобы отметить какое-либо событие (получение Шороховым квартиры или день рождения Копалина). Но тот же Копалин тщательно отслеживал все мои шаги (вплоть до того, как часто бываю в магазине, что и сколько там покупаю). Боялся, что помощником прокурора назначат меня, а не его. И его «советы» я воспринимал с известной долей недоверия. Наиболее яркий пример (октябрь-ноябрь 1982 года), когда он активно отговаривал меня от оперативного расследования резонансных дел, боясь усиления моего авторитета (об этом расскажу позднее).
Короче, тот ещё «друг» был Лёня Копалин.

Апостол Пётр громко бил себя в грудь.
- Не стучи, пожалуйста. - Попросил Иисус. – Я уже сказал и опять повторяю: не успеет пропеть петух, трижды отречёшься от меня.
Апостол Пётр продолжает стучать:
- Господи, ты меня не знаешь!
- Знаю, всех вас знаю!
- Меня не знаешь, господи!
Пётр заплакал. Потом встал, пошёл и зарезал петуха.
Петух пропеть не успел. Иисус Христос знал своего апостола.

(Феликс Кривин, «Божественные истории», «Апостол Пётр»)

Не удивительно, что когда в Махачкале у меня потом будут большие сложности с Сапожниковым (а позднее – в ГВП с Сагурой), а Копалин был уже «приближённым» к руководству ГВП, он палец о палец не ударил, чтобы, не то что помочь, а объективно разобраться в ситуации.

Полиниченко Юра, перешедший по службе (как не справившийся с работой следователя) в военный трибунал, ничем мне не помог (даже советом, информацией, характеристикой), когда в мой «второй Махачкалинский период» сфабрикованное в отношении меня уголовное дело «о клевете» направили для рассмотрения в его (Краснодарский) трибунал армии. Он (Полиниченно) отказался рассматривать дело в отношении меня (дескать, заинтересован), но ничем не помешал попытке обмануть меня своим руководителем (заместителем председателя трибунала), когда тот пытался побудить меня к самооговору. Юра спокойно созерцал со стороны, чем всё это закончится. Как минимум (если уж очень верил в «дело» и не знал о шашнях руководства) он должен был пойти в свидетели и как сослуживец сказать, что это дело о клевете «не про Завгороднего!». Не сказал! Не встал рядом!

Наверное, сама система делала людей такими. Вот тот же Медведев Вячеслав, мой курсант-стажёр в 1981 году. Я ему, по-существу, открыл дорогу в следователи. Он совершенно искренне, уверен, благодарил меня тогда. Но вот прошло двенадцать лет. Меня шельмуют в Махачкале. Возбудили уголовное дело, даже осудили. Больших трудов мне стоило добиться передачи дела для расследования куда-либо «за пределы» ВП СКВО. Дело передали в прокуратуру ракетных войск, а именно в прокуратуру в/ч 34192, (г. Капустин Яр Астраханской области). Там проходил службу Медведев. – Не позвонил, не посочувствовал, не помог. Понятно, что расследовать дело поручили не ему (может и сам отказался, как отказался судья Полиниченко рассматривать дело в отношении меня), но и не предложил себя в качестве свидетеля для допроса о моей личности. А очень много тогда упиралось как раз в оценку моих личностных качеств. Я знакомился потом с делом. Не было не только допроса Вячеслава, но даже каких-либо попыток с его стороны внести ленту в установлении истины по делу. – Не захотел, остался в стороне, не впомнил оказанного ему мной добра.

Это система, точно. Другой «мой» курсант – Стожаров. Вместе с ним летом 1979 года «ставили» дело в отношении Клименченко и др. о групповом изнасиловании. Хорошую практику получил, был отмечен руководством военного института. Во время моих «скитаний» 1991-1993 года меду прокуратурой и военкоматом я за чем-то «по службе» обратился к нему. Стожаров в ВП Волгоградского гарнизона был помощником прокурора гарнизона. Говорил он теперь со мной демонстративно на «ты», и от помощи уклонился. Знал, что надо мной навис меч (тогда все прокуратуры округа знали об этом) и поэтому не посчитал нужным даже в благодарность о чём-то хорошем ранее повести себя, если не по-товарищески, то хотя бы просто по-человечески. А мне тогда так нужна была даже просто моральная поддержка.

В то время (во время службы в Краснодаре) моим настроениям и ситуации вокруг меня отвечала песня Михаила Боярского «Дрессировщик»:

Я от страха себя отучал постепенно,
я отрекся от всех мелочей бытовых.
И теперь каждый вечер на эту арену
вывожу дрессированных тигров своих.
Припев:
Ап, и тигры у ног моих сели,
Ап, и с лестниц в глаза мне глядят,
Ап, и кружатся на карусели,
Ап, и в обруч горящий летят.
И с хлыстом подхожу к ним, и с ласковым словом,
репетирую дважды в течение дня,
Только тигру не ясно, что он дрессирован,
потому-то и шрамов не счесть у меня.
Припев:
Ап, и тигры у ног моих сели,
Ап, и с лестниц в глаза мне глядят,
Ап, и кружатся на карусели,
Ап, и в обруч горящий летят.
Выпадают минуты свободные редко,
и вчера, и сегодня, и завтра аншлаг.
Но когда заходить мне не хочется в клетку
"ап" себе говорю я и делаю шаг.
Припев:
Ап, и тигры у ног моих сели,
Ап, и с лестниц в глаза мне глядят,
Ап, и кружатся на карусели,
Ап, и в обруч горящий летят.
Ап, себе говорю я и делаю шаг, и делаю шаг.
И делаю шаг...

«Ап» говорил я себе и шёл на службу.
Только в семье, среди родных, я находил любовь, заботу, короче опору и поддержку, чтобы выстоять. Ради них и «тянул лямку».

Мое письмо в Развильное (21.09.81 г.):
Здравствуйте, мама, папа, Сергей!
Только вчера вечером возвратился из командировки и без всяких выходных сегодня опять на работу. Ты, мам, ждала с помощью, а я не каждое воскресенье отдыхал. Столько работы, что, если выпадает выходной, то хочется только лежать и никуда не выходить из дому, а тут и в воскресенье, и ночью вызывают. Я ведь уже и в госпитале успел летом отлежать. Прокурор меня предупредил: «Если Вы и дальше будете болеть, то я напишу об этом в аттестации, и Вас никуда уже не выдвинут». Это при всём при том, что работы я делаю не меньше других. Куда уж тут на свадьбу, тут домой съездить поваляться на траве не смог. А поздравление, мам, Лариске Татьяна направляла (меня тогда дома не было). Обижаться ей нечего. Обижалась бы на себя, что почти год вообще не писала.
У меня сейчас сплошные командировки. Где я только ни был. Надоело уже ездить.
Только что в дверь заглядывал прокурор, проверял, работаю ли я (хотя рабочий день давно и закончился).
Одним словом, ничего нового, только работа, работа и работа.
Напиши, мам, что там у Сергея произошло со свадьбой, почему Саня уехал.
Долго смогу быть, наверное, только в отпуске на следующий год.
До свидания.
Толик
 
 

Моё письмо в Развильное (26.10.81 г.): Здравствуйте, мама, папа, Сергей! Как мне неприятно было узнать. Что в моё отсутствие вы приезжали, да ещё с таким грузом. Спасибо за заботу, но, мам, лучше берегите себя, я и так обойдусь, а вы себя можете надорвать. У меня уже два месяца в розыске пистолет, я всё время в командировках, а в тот раз ехал в Чечено-Ингушетию, и Татьяна отпросилась на работе и на неделю поехала в Махачкалу. А вы как раз в это время и приехали. Денис, получив пистолет, долго с ним не расставался. Вспоминал вас всех, вплоть до Шавы и Табуньки, кур и кроликов – всё помнит, такая хорошая память у ребёнка! Дома у нас всё по-прежнему. Пишите, как дела у Сани и Сергея. До свидания. Толик

 
 
Комментарий: В ту командировку в Чечню я ехали вместе с Татьяной и Денисом: туда до Грозного (далее они ехали в Махачкалу) и обратно от Грозного (они тоже возвращались). Я всё просчитал и заранее заказал билеты туда и обратно на нас всех. Денис ждал встречи со мной на обратном пути в Грозном. Он никак не мог запомнить название этого города. «Серьёзный, Строгий, Сердитый» - перебирал он в памяти, и, наконец, вспоминал: - а, Грозный!».
Я ехал для производства в Чечне цикла обысков и допросов по делу о хищении пистолета. Запомнилась поездка хорошим. Опыт работы с кавказцами у меня был. Непременно общался со стариками на годекане и получал их «благословение», пил чай с милицейскими и прокурорскими начальниками, а поэтому вся необходимая помощь мне оказывалась незамедлительно. Объехал довольно много городов и населённых пунктов (Аргун, Гудермес, Шали, Грозный, всё уже не помню).
В Шалях останавливался на ночлег дома у следователя прокуратуры Шалинского района ЧИАССР Бернадского Николая Валентиновича. Он – русский с Кубани, ему приятно было пообщаться с земляком. Нас сблизило то, что он прекрасно знал историю. Лучше моего. Подписывался на исторические журналы. Интересно, где он теперь?! Как пережил «независимость Чечни»? Зная его, уверен, что не стал пресмыкаться перед новой (Дудаевской) властью. Хорошо, если удалось уехать к себе на Кубань.
Но мы не только об истории с ним говорили. Он расширил мои познания об обычаях чеченских тейпов (родов).

- Здесь, если что-то случается (это мы не знаем, что произошло, и кто это сделал; чеченцы знают), представители потерпевшей и виновной стороны сходятся «на меже» для разрешения конфликта. Если виновная сторона отказывается принять условия потерпевшей стороны, начинается кровная месть. Смерть грозит не обязательно виновному. Могут убить самого «продвинутого» человека в тейпе. Так в одном «виновном» тейпе был самым «продвинутым» то ли секретарь райкома партии, то ли председатель горисполкома. Понимая, что ему грозит опасность, земляки «перевели» его на работу куда-то в Сибирь. Но и там кара его настигла. Поэтому порой тейп сам «зачищает» себя: (убирает виновного). Ко мне однажды пришёл человек «с повинной». Сам рассказал, кого, за что и при каких обстоятельствах убил. Сказал, что пострадал «за тейп». Но всё то время, когда он будет отбывать наказание, земляки будут помогать его семье и слать ему передачи в места лишения свободы. И там это без обмана!

Рассказал он и о сильном влиянии религии:
- У нас официально признаётся в качестве аргумента, что такой-то поклялся на Коране, что преступления он не совершал. Об этом пишется в обвинительном заключении или постановлении о прекращении дела. Судьи – местные, они верят таким клятвам. Особенно после случая, когда к расстрелу за убийство приговорили человека, который клялся на Коране, что он этого не совершал. Позднее нашли истинного виновника. Сам понимаешь, какой резонанс это имело. У нас тело первого секретаря райкома партии после смерти выкрали, чтобы похоронить по мусульманскому обычаю. Представителям партийного руководства заявили прямо: «Пока был жив – был ваш, а сейчас он – наш!».

Из селения Шали я ехал в следующее (уже не помню названия) на попутной машине. Просто по дороге остановил и попросил подвести, «докуда можно». Узнав, что я военный следователь из Краснодара и еду для производства следственных действий, водитель молодой парень-чеченец довёз меня до самого нужного селения, проехав до 50 км «лишних»: «Вы же – гость!».

Ещё интересней случай был в Аргуне. В этом городе гостиницы не было. Начальник РОВД предложил участковому (Шидаев Ширвани) отвезти меня в общежитие стекольного завода и там договориться о моём ночлеге. По пути мы заехала в районный универмаг. Нашему участковому надо было там решить какие-то вопросы. Я, ожидая его, бродил по магазину. Увидел «писк моды сезона» - «марлевое» платье. Стоило оно довольно дорого (40 рублей), таких денег у меня не было. Когда мы отъехали от магазина, мой сопровождающий поинтересовался, что я разглядывал в магазине. Я рассказал.
- Почему не взял денег у меня?! Меня уважать земляки не будут, если узнают, что я гостю отказал в помощи. Наш народ потому и выжил в суровых условиях, что помощь нуждающимся в обязательном порядке оказывал каждый. Кто нарушал это правило, изгонялся из общества. Конечно, сейчас люди не те, что раньше. Сейчас у тебя и паспорт потребуют, и расписку отберут, но всё равно в помощи не откажут. Хочешь, проверим? Войдём в любой дом. Посмотришь.
Я отказался от эксперимента. Неловко было.
Он развернул мотоцикл обратно, прямо на ходу достал из кармана горсть купюр и предложил: «Отсчитай, сколько нужно. Когда сможешь, отдашь».
Я купил платье Татьяне. По приезде в Краснодар сразу же выслал своему благодетели деньги и попросил сообщить об их получении. Ни на это, ни на последующее письмо я ответа не получил, пришлось через почту узнавать, получены ли высланные мною деньги, и кто именно их получил.
Мне потом другие уже чеченцы пояснили, что переписку по такому несерьёзному поводу и они бы не стали вести.
Через полтора десятка лет, случая сообщения о зверствах «повстанцев», никак не мог понять, как могла произойти такая трансформация сознания народа.

Моё письмо Ларисе в Таганрог (26.10.81 г.): Здравствуйте, Лариса и Володя! Только сейчас выбрал время написать, да и то на работе. Пишу, по-видимому, сумбурно, прошу извинить, но боюсь, что опять отправят в командировку и долго ещё не смогу ответить. Спасибо за поздравление с днём рождения. У нас всё по-прежнему. Около двух месяцев я разыскиваю пистолет, всё время был в командировках, даже в выходные дни. Папа с мамой приезжали, и никого дома не застали (Татьяна с Денисом уезжали на неделю к тёще). На свадьбу, Лариса, приехать не смог. Я сейчас рад месту. Мечтаю просто отлежаться. И чтобы никуда не надо было ехать, и чтоб никто не беспокоил. Устал уже. Только закончишь одни дела, получаешь новые. И так - как в заколдованном круге. Денис тебя помнит. Уже совсем большой. Вытянулся. Пока всё. До свидания. Толик
 
 

Моё письмо в Развильное (11.11.81 г.):
Здравствуйте, мама, папа, Сергей!
Отвечаю всё по порядку:
- продукты, мам, мы все получили, не беспокойся; только рыба пропала, покрылась какой-то плёнкой, и её пришлось выбросить,
- письма редко пишу потому, что через 4,5 месяца у меня истекает срок на присвоение очередного воинского звания; начальство это понимает и старается всё из меня выжать, пользуясь этим, так как знает, что ругаться с ними мне сейчас ни к чему; поэтому-то я из одной командировки езжу в другую и т.д.
- дома всё по-прежнему, купили наконец стиральную машину.
Мне, мам, не понятно, разошёлся Саша или нет, а также не понятно со свадьбой у Сергея (что ей помешало?).
Папа что, уже на пенсии? Чем занимается (работает или нет)?
Как дела у Люды? Что-то от неё ничего давно нет.
У меня всё. На конверт, мам, внимания не обращай – взял, что было в столе, бежать за конвертом в магазин некогда, пишу опять на работе.
Погода у нас сырая. Вся семья приболела, все сопливим. Татьяна и Денис – на больничном.
Всего хорошего.
До свидания.
Толик

 
 

Моё письмо в Развильное (23.12.81 г.): Здравствуйте, мама, папа, Сергей!
Давно уже собирался писать, но к вечеру до того глаза болят, что лишней буквы писать не хочется, а среди дня нельзя – постоянно люди и прокурор, как полицай. Да и писать нечего. Всё однообразно. Всю неделю работа. Если выдался выходной без вызова на работу, отлёживаюсь и отсыпаюсь.
Никаких новостей нет, кроме того, что купили восемь полок для книг, и теперь по вечерам долблю в стене для них дыры.
Поздравляю вас с наступающим новым годом.
Желаю всего наилучшего.
Толик
 
Комментарий: Навело это письмо на воспоминание о Краснодаре. Как я «пристраивал» книжные полки для своих книг. А их у меня уже было очень много. Даже тогда.
Вспомнились и другие «бытовые» моменты, вплоть до отметок роста Дениса в дверном проёме (Татьяна отмечала, как он растёт).

Он стоит, где болота выходят в Заливу,
Где пологий с реки подъём.
Для меня это самый красивый,
Самый любимый дом.
В каждой комнате собственный
  свет и запах,
Словно шелест минувших лет…
Вот дверцы стенного шкафа,
Вот жёлтый большой буфет…
Белый след половиц истёртых,
Лаком пахнущая кровать…
В окошко, с дивана потёртого,
Можно жасмин нарвать.
Вот и ящики для крокета,
И ступени, ведущие вниз;
В детского роста отметках
Белый дверной карниз…
 (Нина Ивановна Гаген-Торн)