Веселый Роджер

Москва. Февраль 2004-ого.

Милицейский УАЗик свернул со МКАДа на проселочную дорогу и нас закачало по ухабам в разные стороны. Мой восьмой год службы подходил к концу. Теперь я выезжал на места преступлений не только на территорию своего ОВД, но и по всему северо-восточному округу столицы. Сейчас мы двигались в сторону подмосковного Долгопрудного, но всё ещё были в границах Москвы. Мы, это следователь прокуратуры Денис Викторович Песоцкий и местный опер Миша – светловолосый невысокий парень с деревенским лицом.

Машина остановилась на опушке небольшого подлеска, у одиноко стоящей сосны. Зданий вокруг не было, но был пронизывающий холодный ветер, от которого некуда укрыться, и минус 20. Под высокой пушистой сосной, занесенный снегом, лежал, едва заметный с дороги, труп, будто споткнувшийся, да так и уткнувшийся лицом в мёрзлую землю.
- 1525, ответь «Сорокино», - заговорила автомобильная рация.
- На связи, - ответил водитель.
- Вернись в отдел, забери патологоанатома.
- Понял. – Водитель вопросительно посмотрел на следователя.

Тот согласно кивнул, и автомобиль умчался той же дорогой. Половина пятого вечера и это был пятый выезд за дежурство. Все предыдущие осмотры тоже проводились на улице: кража магнитолы из машины, падение с высоты, ДТП с перевернувшимся на крышу Гелендвагеном, кража из киоска «Печать». Аккумуляторы в фотовспышке от мороза и постоянной работы начинали разряжаться, поэтому, не теряя времени, я занялся своим непосредственным делом – фотосъёмкой, а Песоцкий начал составлять протокол. Денис Викторович любил свою службу, и я не раз участвовал с ним в выездах и чаще всего это происходило ночью и при любой погоде. Михаил, тем временем, закурил и ждал указаний.
- Посмотри документы в одежде, - следователь всегда возглавляет оперативную группу и руководит процессом. Я протянул Мише резиновые перчатки и тоже надел, чтобы теперь продолжить осмотр лежащего тела. Одето оно было по-осеннему: легкое пальто серого цвета, темные брюки и демисезонные туфли. Было очевидно, что труп пролежал здесь с середины осени.
- Документов нет. Наверное, сердце прихватило, пока домой шёл, – предположил опер и хотел перевернуть труп, но прокурорский его остановил.
- Посмотри одежду на спине, - сказал он и потёр свои замерзшие руки, поднеся их ко рту и согревая дыханием.

Действительно, смахнув остатки снега, мы обнаружили на спине посередине три пулевых отверстия. Я сфотографировал их с масштабной линейкой, но было уже так мало света, что было сложно отрегулировать резкость в видоискателе фотоаппарата. Руки в резиновых перчатках начинали дубеть, а аккумуляторы во вспышке включались на нужную мощность всё дольше. Пришлось достать небольшой фонарик из экспертного чемодана, чтобы подсветить, но тот несколько раз мигнул и окончательно отключился.
- Ещё труп спереди фоткать, - подумал я.

Труп, по правилам судебной фотографии, нужно запечатлеть в полный рост, а также сделать снимки лица в анфас и в профиль с масштабом. Плюс, возможно, будут особые приметы, которые тоже следует зафиксировать.

Машина с патологоанатомом всё не приезжала: подсветить фарами было бы кстати, да и погреться не помешало бы. Даже гелевая ручка следователя начала замерзать. Стемнело, и разглядеть что-либо можно было только на фоне лежащего вокруг белого снега. Ветер свистел в ушах и моя рация, время от времени, оживала от переговоров нарядов с дежуркой.

Опер стоял без дела и курил. Он напомнил мне МУРовца – Егора Дужникова из другого ОВД. Когда тот пришёл на службу, года через три после меня, то меня не покидало чувство дискомфорта: ему больше подходила работа ветеринара или ремонтника телевизоров. Так мне казалось. Ездил Егор на старой американской машине, похожей на катафалк, только коричневого цвета: с большим багажником, чтобы возить своего любимого огромного дога на дачу. В его автомобиле всегда лежала мигалка на магните, которую он по поводу и без мог использовать – в те времена с этим было проще и разрешений у сотрудников милиции никто не спрашивал. И в среде коллег-оперативников отношение к нему было доброжелательное.

Как-то, в свой выходной, я пересёкся с ним в районном ЖЭКе, и это была последняя встреча. Он, с двумя незнакомыми мне личностями, оформлял какие-то бумаги и ходил от одного приёмного окна к другому. Взглянул на меня, почему-то помрачнел и быстро опустил взгляд, будто не узнал. В среде сотрудников принято, в подобных случаях, сделать вид, что вы не знакомы, ведь опер может быть на службе, но я посчитал, что в любом случае Егор найдёт отмазку, при необходимости, и подошел поздоровался. Но, в тот же момент, понял, что он не расположен к общению и не стал заводить разговор с расспросами.

Только спустя шесть лет, случайно, узнал от отставного оперативника подробности о судьбе Егора. Его осудили на семь с половиной лет за участие в банде чёрных риэлторов, что лишали пенсионеров квартир на северо-востоке Москвы, причём довольно зверскими методами. Он был внедрён в банду сотрудником с Петровки, но это нигде не было задокументировано, а спустя некоторое время этот сопровождающий оперативник уволился из органов. Доказать что-либо в суде Егор не смог, и, решив свести счёты с жизнью в камере, попытался повеситься. Справедливости, как мне известно, он так и не добился.

- Подожду машину – не вижу ни черта! – сказал Денис Викторович и шмыгнул носом как маленький ребенок. – Переворачивайте его, - и кивнул на труп.
Зря что ли морозил руки в резиновых перчатках; я подошел и перекатил мужика как бревно на спину. Не видно было ни хера!
- Наверное, батарейки сели во вспышке, - продолжал переживать я.
Надо быстрее сделать фото лица для опознания, ведь теперь труп без документов являлся неопознанным. Да и неизвестно, когда УАЗик вернётся.
Но без света разглядеть что-либо было невозможно. Из-за ветра ни спички, ни зажигалка не помогут.

Я положился на свой опыт: разместил на воротнике пальто, рядом с лицом бедолаги, линейку, подключил вспышку, но навести резкость в темноте было делом безнадёжным, поэтому, для первого снимка, я внимательно уставился в видоискатель, чтобы при вспышке понять четкость кадра, и нажал на спуск затвора.

Свет разорвал кромешную темноту, и в объективе фотоаппарата я увидел ослепительно белый череп, смотрящий на меня пустыми глазницами, со сверкающим оскалом двух рядов золотых зубов! Снова наступила полная темнота, а у меня перед глазами не погасала эта картина. Так бывает, если долго смотреть на лампочку, а потом выключить свет, только отражался у меня в глазах этот безумный Веселый Роджер.

Пролежав с осени, около четырёх месяцев, ткани на лице полностью истлели и были до основания подъедены насекомыми, а кости черепа отбелились до неестественного состояния. За 8 лет я более двадцати раз побывал в морге, выезжал на самоубийства и несчастные случаи, видел умопомрачительные последствия выстрелов в голову из ружья, видел, в подробностях, покрытые личинками лица трупов бездомных и лопнувший череп с извилинами мозга, часть которого выдавилась через нос, но этот кадр был вершиной, пиком практики криминалистического безумия! В этот раз это было что-то жуткое и символичное…

Позже, в криминалистической фотолаборатории, я сделал глянцевую увеличенную копию этого снимка. Для меня она была напоминанием тленности жизни, её хрупкости и тесного повсеместного соседства со смертью. Оставшиеся два года службы я хранил её в нижнем ящике служебного стола, запирающемся на ключ. В разные периоды службы я открывал замок своим единственным ключом, выдвигал ящик и смотрел в пустые глазницы черепа с сияющей улыбкой.