Холодный сапожник

Капустник, как всегда приуроченный к заметным событиям года, в этот раз подгадали к немецким Адвентам, Рождеству и еврейской Ханука. Потом ещё предстоит встретить Новый год, православные Рождество и Крещение, ещё Старый новый год и только после всего  можно будет отдохнуть.
 В этот раз представителей городской творческой среды было не очень много, может, поэтому капустник удался.
Весёлый, он пошёл под хорошее настроение. А что бывает без настроения? Только остаётся продегустировать прихваченное с собой. При этом всегда найдётся тип,  который в разгар веселья обязательно присоседится и прикончит не только твою выпивку, а и закуску.

Вот, лёгок на помине, уже приближается один из радетелей здорового образа жизни.

-  Ах вот вы где, господа!

Сейчас попробует рассказать всеми забытый анекдот, а сам тянется к бутылке на нашем столе, делая вид, что хочет лучше рассмотреть этикетку.

         - Что пьём?

         - Количка, это как раз то, что тебе может навредить. Это строго
 по предварительной записи. Ты записывался? 
 
         - А что это?

         - А это сёмина моча. Он ведь пользует уринотерапию. Хочешь попробовать?

         - Хочу.

         - Ну, ей богу! Коля, не ожидал от тебя, - ошарашенный наивной простотой охотника за халявой, я попытался отбиться:   Коля, она не свежая, ты попроси Сёму он тебе может свежей нацедить. Сёма,  пойди свеженькой Колюне сделай.

-    Не надо! Можно я эту?


Гул торжества продолжался, а я и Сёма решили ненадолго выйти подышать свежим воздухом. Мы стояли в «курилке» и заглядывали за её обрешётку в проулок, привлечённые пением откуда-то взявшегося здесь бродячего музыканта, скорее всего не так давно прибывшего в страну. Подыгрывал он себе на гитаре, подстраиваясь под мелодию, доносящуюся из проигрывателя, расположенного у его ног.
Мы прислушивались, стараясь понять, что он там поёт. Перемолвившись, сошлись  на том, что пел он в жанре, определить который было затруднительно. Возможно, он просто коверкал слова и знакомые мелодии в угоду некой самобытности исполнения.
Придерживаясь принятому в здешнем обществе способа отношения к особенностям новоприбывших, мы воздерживались резко высказываться, какими бы увечными эти особенности не казались. Здесь это называется толерантностью, а по сути - показными восхищением, или мягким безразличем ко всему чуждому.
И уж, если это действительно не сильно напрягает, то по давним обычаям страны свидетели происходящего даже поощряют представителей иных культур улыбками и мелкими подаяниями.
Вот и в этом случае редкие прохожие бросали музыканту мелочь в раскрытый футляр его гитары и проходили мимо.

Пение привлекло не только меня и Сёму. Через решётку ограждения с любопытством заглядывали и другие посетители «курилки».
 Собственно «курилка» находилась в открытом всем ветрам межэтажном лестничном пролёте местного культурного центра. Раньше курильщиков было много - не протолкнёшься, но времена меняются, курить многие бросили и приходили сюда по привычке, только чтобы переключиться на непринуждённый обмен новостями, побалагурить, просто вдохнуть свежего воздуха и хохотнуть над очередным анекдотом.

         - Интересно, он ради зароботка так надрывается?

         - Да скорее ради поддержания формы, какой тут заработок, даже простых  зевак нет.

         - А ты?

         - Что я?

         - Так ты первый зевака и есть. -  Сёма с ехидцей посмотрел на меня поверх очков.

         - Я?! Да у меня чисто профессиональный интерес. Я же в отца, а он в своё время музыкальное образование получил.  Ну,  и мне, значит, талант, вроде как, передался.- с наигранным пафосом отшутился я. -  Впрочем, меня в детстве не получалось заставить заниматься музыкой. Потом желание проклюнулось, но...

          - А получается, если предок владел каким-либо мастерством, так и ты обязан! - не дал закончить мои разглагольствования Сёма. -   А вот мой батя сапожничал. Всю жизнь обувь починял. Малограмотный был, а мастер, можно сказать - талант. И что? Я на его деньги образование получил, а обувь чинить так и не сподобился. Каждому - своё!

         - Серъёзно? Твой батя был сапожник? Так ты же, вроде, из самой столицы нашей бывшей, я думал потомственный интеллигент.

         - Ну и что, что из столицы, что?  Мой батя перебрался из захолустного украинского местечка в столицу ещё до войны, задолго до моего рождения. Мыкался, ни жилья, ни места где пристроиться. Это же столица!
 Он как-то рассказывал, как поначалу таскался в поисках заработка с одной улицы на другую -  как точильщики, стекольщики, или старьёвщики в те времена... 
Да и после войны...  Я даже помню. Бывало по улице разносится: «Ножи точу!». Или был такой Федя-китаец - «Старые вещи продаю-покупаю!». Пацанва дворовая ему всякое тряпьё  и рухлядь тащила, а он взамен нам свистульки разные.
Радости было!
Потом как-то их всех как смыло. Куда подевались?  Только после перестройки частники снова зашевелились. Я и сам тогда в бизнес ударился.
 
          - Выходит, твой батя был, как сейчас говорят - индивидуальный предприниматель.

          - Да какой там! В те времена такого понятия даже не было. Просто холодный сапожник.

          - Почему холодный?

          - Ну, так их называли. Не знаю почему, может потому. что бродячий кустарь-одиночка.  Под открытым небом работал.
Хотя, со временем батя таки сапожную будку себе поставил, пятнадцать минут ходьбы до Кремля. Денежное место было. Такое ещё выискать надо. Ты знаешь сколько ему стоило разрешение получить!?

  - Да откуда мне знать...
   

Сёма всё рассказывал что-то о своём отце, а  у меня под впечатлением услышанного вдруг  возникла в памяти картинка из моего далёкого детства, всплыло, как будто всё было вчера. 
Вспомнил я себя малышом в те длинные, скучные летние дни, когда взрослые были заняты своими делами, а соседская  дворовая шпана  собиралась только к полудню на пустовавшем в летние каникулы дворе школы, в полуподвале которой жил я тогда с моими родителями. 

Большой школьный двор был густо обсажен кустами жёлтой акации и деревьями, нависавшими своими кронами над школьной изгородью, даря в полуденную жару густую тень.
У изгороди, в этой неприхотливой обстановке, облюбовал себе место сапожник. Неприхотливо было и его оснащение, состоявшее из раскладного табурета и деревянного ящика, в котором содержался инструмент и запас необходимого в работе материала.
Был у него ещё один заметный атрибут — грубый брезентовый фартук с нагрудником. В нём сапожник трудился до самого захода солнца.
Я любил от нечего делать наблюдать за его работой. Он  казался мне немолодым дядькой, хотя вряд ли ему было тогда больше тридцати.
К тому же он явно был не из местных. Скорее всего, приезжал на автобусе, остановка которого находилась в двух шагах, прямо напротив продуктового магазина. Народу там всегда толкалось порядочно, ну и, само собой, находились заказчики на починку обуви.

С копной курчавых тёмных волос, небритый, от того казавшийся старше своих лет, был он добродушен ко мне, изредка отвечая на мои бесконечные «почему?» и «зачем?», в то же время не переставая сосредоточено заниматься своим сапожническим делом.
А дел хватало. Народ приносил на починку в пух и прах изношенную обувь, а он сноровисто и справно подшивал, латал, подбивал и подклеивал, наводил на неё блеск. Я, кажется, до сих пор помню запахи кожи, клея, дёгтя и краски, звук протаскиваемой дратвы и стук сапожного молотка.
Обычно мастер выполнял починки в тот же день, а мелкие даже в присутствии владельца обуви. Более сложные ремонты он мог отложить, если у него вдруг не оказывалось нужного материала —  подходящего куска кожи, то ли чего-то ещё.
Забавно было наблюдать, как заказчики вертели в руках починенную обувь, дотошно проверяя качество выполненной работы. Особенно придирчивые просовывали внутрь башмака ладони, чтобы убедиться не выпирают ли  гвозди и ладно ли подклеена стелька, деловито простукивали костяшками пальцев новые подмётки и только после этого удовлетворённо расплачивались мятыми купюрами.
Купюры в то время были огромными, недаром их называли портянками.  Мастер тщательно сворачивал их, прежде чем засовывал в нагрудный карман своего фартука, который оттопыривался к концу дня всё заметнее.
С наступлением сумерек, сапожник в обратном порядке укладывал свой нехитрый сапожнический инструмент в ящик, туда же засовывал фартук, убирал вокруг своего рабочего места сор из обрезков и ошмётков кожи.
Впрочем, мне не часто приходилось видеть этого в те мои годы. Не видел я и того, как он уезжал. Просто сейчас всё это легко себе домыслить. А в те времена, набегавшись за день, я уже, наверняка помытый в жестяном тазу, спал в своей кроватке.
Иногда сапожник вдруг спешно покидал насиженное место, задолго до конца его обычного трудового дня . Случалось такое очень редко, может, когда заказов было мало, или какие-то другие обстоятельства.
Причиной поспешных сборов бывали и события, случавшиеся в школьном дворе и в
зарослях кустарника у изгороди, служившие забавам местной пацанвы и укромным пристанищем местных выпивох.
Обычно к исходу дня в школьный двор прямиком из продуктового магазина мелкими стайками  направлялись мужички и, умостившись в кустах прямо на земле, распивали поллитру-другую, дымя папиросами и самокрутками, затем мирно погалдев на разные темы, вяло выползали из зелённого укрытия и покачиваясь расходились по домам.
Освободившееся место занималось подоспевшим пополнением и это своеобразное паломничество продолжалось до потёмок, пока работал магазин.
 Если не происходило ничего из ряда вон выходящего, то жители полуподвала и прилепившейся к зданию школы жилой пристройки не обращали на них особого внимания. Но иногда привычный порядок грубо нарушался. Кто-то там в кустах чего-то  мог не поделить, и дело  способно было дойти до ора и мордобоя, а то и поножовщины.
Тогда на разыгравшемся театре действий появлялся участковый милиционер по прозвищу Кащей.
Прозвище сержанта, без всяких сомнений, образовалось от его фамилии. 
К неофициальному имени представителя местной власти жители давно привыкли, а некоторые только и знали сержанта по его прозвищу.
Сухощавый и длинный, Кащей подъезжал к школьному двору в полном милицейском обмундировании на старом трофейном велосипеде, чудом сохранившемся со времен ещё немецкой оккупации.
Кащей спокойно пробирался скозь заросли кустов к центру событий и, властью данной ему, наводил там порядок.   
Тот, кто мог чуток позже пробраться туда,  увидел бы его со стаканом в руке и дымящейся папироской в зубах, задушевно беседовавшим в кругу недавних неприятелей.

Однажды я с шайкой малолетних сорванцов, охотившихся за оставленными в кустах пустыми бутылками из под водки, застали сержанта мирно посапывавшим в хмельном забытьи.
Про Кащея ходили разговоры, что он не берёт с собой оружия. Объяснял он это тем, что боится кого-нибудь сгоряча подстрелить.
Подслушав эту историю от взрослых, мы, малышня, не раз запальчиво обсуждали её, гадая действительно ли у него в кобуре ничего нет.
В тот раз, застав в кустах спящего милиционера, мы, затаив дыхание, с восторгом наблюдали  как самый отчаяный из нас Павка Хренов, хитро-заговорщически подмигнув нам, подкрался к бесчувственному телу Кащея и осторожно растегнул торчавшую у того на боку пистолетную кобуру.
Но ничего чудесного не произошло. Из растёгнутой кобуры выкатились только две небольшие луковицы — известное по тому времени,  сомнительное, но довольно мощное средство,  способное перебить запах водочного перегара.
С облегчением выдохнув, мы продолжили шастать по кустам в поисках стеклянной тары, которую в том же магазине можно было сдать и получить взамен мороженое, или ситро.

         - Слушай, Сёма, а твой отец употреблял, ну в смысле, любил выпить? - спросил я, когда мы все вместе после капустника разбредались по домам.

         - Ещё как!  Любил он это дело. Да и погуливал, мать рассказывала, -  с непонятной мне весёлостью ответствовал Сёма. 

         - А что же мать твоя, как относилась к его поведению?

Да деньги в дом приносил, потому помалкивала, не доводила до изнеможения скандалами... Годы-то какие были, мужиков война повыбила, любая же могла его увести из семьи. А он всегда при деньгах, домой иногда приходил  - карманы штанов деньгами набиты, как галифе оттопыривались. Сам при этом довольный... пошутить любил, да и симпатичный был, хоть и без зубов остался.
 
          - Как без зубов?

          - Осуждён был перед самой войной, отбывал где-то в Сибири на лесоповале. А зубы потерял из-за цинги... Вряд ли выжил бы, да начальство лагерное заприметило его, сапожное ремесло спасло.
Освободился отец только после войны.  Он, кстати, ещё на пару лет там оставался, работал при гарнизоне. Обувь чинил заключённым, служащим  гарнизона  и их жёнам, ещё местным жителям на заказ шил. С деньгами домой приехал.

         - А как же твоя мама все эти годы?

         - Моя мать - женщина самостоятельная. В тридцатые голодные годы сама с двумя малолетними дочерьми на руках к отцу подалась в столицу. Её по пути  только  с поезда как безбилетную ссаживали несколько раз. И, представь себе, таки добралась.

          - Так какие это годы всё же были ?

          - Ну, сам прикинь, она третью мою сестру родила в 37-м, значит, где-то в 35-м, или к 36-му году уже добралась. Отца как-то разыскала. Первое время у какого-то дворника угол снимали за занавеской.  Само собой тогда сестра появилась на свет. Точно так и меня отец застрогал, когда в 47-м вернулся с зоны. Я же родился в 48-м. 

          - А как он умудрился на зону загреметь? Простой сапожник, вроде. Или на японцев шпионил?

          - Да какой там! Я подробностей не знаю. Родители не очень в воспоминания вдавались... сам понимаешь — хвастаться нечем.

Сёма замолчал и некоторое время мы шли, размышляя каждый о своём, но затронутая тема всё ещё бередила его память и он, как бы рассуждая, продолжил:

          - Отец  же не  единственный такой был. Я с пацанвой в городских задворках  подобные случаи не раз обсуждал. Разное наслушаешься.
Простой народ, что до, что после войны жил нищенски, воровство и бандитизм процветали.
Мелкое ворьё брало всё, что под руку попадётся. Одежду,  барахло всякое, а чтобы сбыть всё это нужны были те, кто перешивал, переделывал, перекрашивал. Само собой и с предприятий  тащили - обувь с чего тачать холодному сапожнику, материал же нужен.
В общем, в этом деле каждый занимался своим ремеслом, на том и подкармливался. Распределение, так сказать, обязанностей в криминальной цепи.
Короче, батя завязан был в этом. А отказаться невозможно, да и в голову, похоже, даже не приходило. Ну и загремел. 

  - Да, стоит только за ниточку потянуть и, если только это никем из власти не крышуется, то ...

          - Да, конечно! - опять перебил меня Сёма: - У них это отлажено. От постового до городового. На этом и держится всё, и тогда и сейчас.
Они ведь хитрые. Припасёт тебя, к примеру,  участковый, на мелочи приловит и начинает из тебя тянуть. То это ему сделай, то услугу окажи за то, что предупредит вовремя, инфой поделится. А за это потребует доносить, а когда время придёт, тебя же и сдаст вместе со всеми.

         - Откуда такие подробности?

- Сёма криво усмехнулся, -  Говорю же, самому в шальные девяностые бизнесом приходилось заниматься, сталкивался.

- Слушай, а может, постановку сделаем? Так и назовём - «Холодный сапожник», я сценарий накропаю, а?

         - Да кому это здесь интересно, - вяло отозвался Сёма.

         - Ну ты прямо всё буквально принимаешь. Мы на самом деле берём это всё как бы за основу, только прикладываем к нашей действительности. Ну, чем жизнь каждого из нас не похожа на жизнь холодного сапожника?   Можно даже комедию...

         - Что ты буровишь? Я не понимаю! - повысил голос Сёма.

         - Следи за мыслью! Тут ведь психология какая - в каждом из нас сидит холодный сапожник, одинокий, маленький человечек посреди огромной толпы людей. Маленький, но со своим сознанием, может, даже эгоистичным осознанием себя. А окружающая его толпа, то есть те, кто нас окружают — по сути те же холодные сапожники, потому что человек так устроен. Ну чем не комедия?

          - Я извиняюсь,  - неожиданно встрял в разговор, телепавшийся где-то сзади нас Лёня-телескоп,  - я случайно подслушал ваш разговор. Эта тема мне близка, поэтому, если можно, скажу от себя пару слов.

Лёня-телескоп приходил на репетиции нашей группы и иногда вступал в обсуждение ролей и сцен, выкладывая своё видение. При этом он, по мнению многих пускался в рассуждения, стоявшие в космической отдалённости от обсуждаемого вопроса. 
Говорил он медленно и негромко, в отличие от остальных, высказывания которых больше походили на словесную перепалку.
При этом Лёня-телескоп смотрел куда-то в одну точку на потолке и, казалось, что взгляд его простирался аж за земную атмосферу, проникая в потаённые уголки Вселеной.
Его редко кто понимал и, тем более, воспринимал. Манера общения Лёни-телескопа, его выводы и предложения нешуточно бесили собравшихся и часто его просто затюкивали.
Кто-то из наших весельчаков в конце концов навесил приставку к его имени, явно намекая на его смешную манеру вглядываться в бесконечность.

         - Так вот, - продолжил Лёня-телескоп, убыстрив шаг и поравнявшись с нами, - я по своей профессии в прошлом занимался исследованием личности человека на основе психоанализа. Не буду сильно углубляться в это...

         - Лёня, не надо вообще углубляться, скажи по сути. Что хочешь сказать? - занервничал Сёма.

         - Я слышал вы говорили о психологии маленького человечка...

         - Ну какого маленького человечка, Лёня, ну что ты несёшь?! Просто позор! -  сорвался Сёма.

         - Нет, нет, вы правы. Я как раз об этом... о формировании психотипа человека... его личного «Эго» с самых ранних пор... с детства. Вы ведь это хотите понять?

         - Послушай, Леонид, нас не интересуют медицинские аспекты…  Мы обсуждали идею... ну, или, если тебе понятнее будет — идею спектакля, в центре которого стоит обыкновенная личность. Можно даже сказать, личность в быстро изменяющихся условиях, или обстоятельствах современной жизни.

         - Да я понимаю. Я как раз об этом. Вернее сказать, об адаптации личности в непростых условиях окружающего мира, или как вы говорите быстроизменяющихся обстоятельств. Но... -  Лёня-телескоп сделал паузу, задрал было глаза вверх и, не обнаружив потолка, просто уставился на Сёму.

         - Ну, что! - психанул снова Сёма, не выдержав паузы и взгляда Лёни-телескопа. -  Ну, что ты хотел сказать, что?!

         - Послушайте, послушайте! -  очнулся Лёня-телескоп: - Всё ведь обязательно имеет основание, на котором зарождается и развивается самость и свобода каждой отдельной личности. Вы ведь об этом?
Так вот, каждый человек с рождения проходит определённую фазу формирования его собственного «Я».
Именно это «Я» представляет его личностный потенциал, но об этом он даже не подозревает. И что важно, этот личностный потенциал не зависит от принадлежности этого человека к обществу, которое его окружает и, к которому он относит себя сам.

         - Ты чего-нибудь понимаешь? - Сёма уставился на меня. - Несёт какую-то ахинею. В общем, как хочешь, а я домой!

         - Давай, пока! - рассеяно отозвался я в догонку Сёме, разрываясь между желанием последовать его примеру и сковывающим чувством неловкости перед Лёней-телескопом и, в надежде всё-таки добиться вразумительного ответа, спросил, -  Лёня, ну вот этот личностный потенциал, о котором практически никто не задумывается, вот конкретно, можешь сказать чётко и коротко, а лучше на примерах - как у кустарей-одиночек с этим их «Я» и с этим их «Эго»?

         - Ну, во-первых, «Я» каждой личности - есть его «Эго» и связано с окружающим его миром посредством чувственного познания. Ну, если говорить о театре, то одна из его задач - передавать знания именно этим способом...

         - Ради бога, Лёня, оставь театр в покое! Просто скажи что-нибудь о особенностях кустаря-одиночки с точки зрения психоаналитики этого типажа. Как объяснить его существование в каждом из нас? Только попроще, пожалуйста.

         - Если попроще, то всё объясняет его поведенческая функция.

Лёня-телескоп снова устремил свой взор вверх, пытаясь найти точку опоры своему мыслительному процессу, но не найдя её там, упёрся немым взглядом в мою переносицу и продолжил:
 
         - Почти все мы  копошимся, подрабатываем, подворовываем и предаём друг друга. И не важно какое у нас ремесло, какое место занимаем по жизни. Каждый из нас подсознательно всеми силами стремится к психологической независимости от таких же маленьких человечков со своими собственными «Я». Это норма. А любая зависимость -  патология.

Я ошеломлённо взирал на Лёню, едва успевая переваривать поток его умозаключений. А он  говорил о том, что у холодного сапожника просто сильнее выражено стремление к независимости, чем у тех, кто трудится в коллективах, и что хотя холодный сапожник обособляется,  а всё же не в силах противопоставить себя обществу, с которого имеет на жизнь собственным своим трудом и умениями, отвергая суету.
Я не решался вторгнуться в ход его мыслей о психологических особенностях коллективистов и кустарей-одиночек, хотя меня зацепило и требовало разъяснения его высказываение о неприятии суеты этими типами.
А Лёню несло уже дальше. Он заговорил о самоустранении и уединении, граничащих с затворничеством, о упорном противлении судьбе, отягощённой грузом довлеющих жизненных обстоятельств и принуждения от сильных мира сего. При этом, по его мнению, моральный долг у кустарей соотносится с долгами по обязательствам. И не важно легальные это на самом деле, или криминальные долги и обязательства.
В то время, как я уже чувствовал приближение у меня приступа сильной мигрени, - Лёня-телескоп растекаясь мыслью, подытоживая прежде сказанное, промолвил:  «Казалось бы - загадка, скрытое внутреннее противоречие, нелепость...».
Конец лёниной фразы не дошёл до моего сознания, потому что в этот момент я вдруг ощутил сзади резкий шлепок ладонью по своему плечу. Это был Сёма. Он ухватил меня за рукав и оттащил в сторону.

         - Ба! Ты чего? Ты ж вроде ушёл, - удивился я.

         - Да пошли уже, пока магазин ещё открыт, - прошипел Сёма и, обращаясь к Лёне-телескопу, выкрикнул, -  А ты, давай, иди уже домой! - И, нисколько не смущаясь, снова ко мне — Что ты с этим идиотом залип?

         - Да неудобно как-то... А потом, мне хотелось понять, что он думает, что хотел сказать о психологии холодного сапожника, смысле его существования.

         - Ну что сказал? - хихикнуд Сёма.

         - Да ещё больше всё запутал.

         - О то ж! Шо ты от него хотел.  Холодный, не холодный... Человек, не человек... Чего заморачиваться, всё уже заморочено до нас - «Человек есть подобие Творца...» и, как сказал классик - "смысл жизни в самой жизни". А уж там разворачивайся как хочешь и можешь. Вот художник — творит в одиночестве, а уж по его таланту и результат! Толпа оценит.

         - Сёмочка, я всё задавал себе вопрос, чем же ты мне симпатичен. И только сейчас понял - всё же выскакивает из твоей хамской натуры что-то незамутнённое. 
Да, комедия из этого вряд ли получится, но попробовать можно.

         - Ну, так мы идём? Магазин же скоро закроется.