Давид Троич

«Истинное познание не приобретается накоплением слов, но очищением взора. Когда человек становится прозрачным, он перестает быть частью толпы и становится каналом для Вечности. Но помни: свет, проходящий сквозь чистое стекло, обжигает тех, кто привык жить в сумерках лжи».

Девятнадцать лет назад Давид Троич стоял на окраине родного селения и чувствовал, как его сердце разрывается от боли. Он видел не просто людей — он видел их невидимые цепи. Жадность соседа, гордыня старосты, вечный страх в глазах бедняков. Общество было подобно клубку змей, кусающих собственный хвост. Давид пытался говорить о любви, но его голос тонул в звоне монет и шуме сплетен. Он понял: чтобы спасти их, он должен сначала спасти себя. С намерением найти ключ к всеобщему счастью и объединить разрозненные души, он ушел в туман вековых гор.

Девятнадцать лет Давид шел тропами, о которых не знают карты. Он сидел в пещерах Тибета, замирая до состояния камня; он танцевал в экстазе с дервишами; он познал тишину пустоты и грохот божественного присутствия. Его эго сгорело, оставив лишь пепел. На исходе девятнадцатого года его тень исчезла. Он стал настолько чист, что солнце проходило сквозь него, не встречая препятствий.
Он вернулся.

Когда Давид Троич вошел в ворота родного города, он не нес с собой книг или оружия. От него исходило сияние, которое невозможно было игнорировать. Он шел к аристократам и верующим, предлагая им единственный дар — истинный духовный путь, ведущий к освобождению.
Но случилось непредвиденное.
Глядя на Давида, епископы видели не святого, а свои скрытые грехи. Глядя на его кротость, аристократы видели свою тиранию. Его чистота действовала как идеальное зеркало. Люди кричали: «Дьявол!», потому что не могли вынести отражения собственной темноты в его глазах. Тот, кто пришел объединить их любовью, был объявлен врагом человечества. Его приговорили к распятию, веря, что убивают источник своего беспокойства.

Когда тяжесть тела перестала существовать, а гвозди превратились в пыль, душа Давида взмыла вверх. В ослепительном свете он увидел Того, Чье имя боялся произносить вслух.
Христос стоял перед ним, и в Его взгляде была безграничная печаль и такая же безграничная любовь.
— Господи, — прошептал Давид, — почему они увидели во мне тьму, если я нес им только свет?
Отец, чей голос звучал как шум тысячи рек, ответил:
— Давид, сын Мой. Ты достиг того, чего жаждут немногие: ты стал Зеркалом Правды. У тебя нет собственной тени, но именно поэтому каждый увидел в Тебе свою темную сторону. Для общества, построенного на лжи, правда — это самая невыносимая боль. Ты стал их совестью, а совесть всегда кажется демоном тем, кто не желает просыпаться.

С этими словами образ Давида Троича начал расширяться. Он больше не был человеком. Он коснулся экрана всеобщего сознания — великого полотна, на котором написана история каждой души. Его сущность вплелась в каждую искру жизни, в каждый вздох. Он стал един с вечностью, растворившись в океане, из которого когда-то вышел, оставив мир один на один с его отражением.

«Тот, кто ищет истину, должен быть готов к тому, что мир сочтет его безумцем. Ведь для слепого от рождения свет — это не дар, а ожог, от которого хочется скрыться в привычной тьме».

К десятому году пути Давид Троич оказался в месте, которое местные отшельники называли «Хребтом Безмолвных». Здесь воздух был настолько разреженным, что мысли, казалось, замерзали, не успев родиться. Давид поселился в расщелине скалы, где единственным его собеседником был ветер.
Именно здесь начался самый болезненный этап — этап Великого Стирания. Давид осознал, что его первоначальное намерение «сделать всех счастливыми» все еще было пропитано его собственным «Я». Он хотел быть спасителем, он хотел быть тем, кто принесет свет.
— Пока во мне есть Давид, который хочет спасать, — шептал он в ледяную темноту, — я лишь множу разделение на «меня» и «их».
Однажды ночью, в глубокой медитации, он почувствовал, как его духовные достижения — все прочитанные мантры, все познанные истины — начали отпадать от него, как старая кожа. Он пережил ужас полной аннигиляции. В какой-то момент он перестал чувствовать границы своего тела. Холод гор больше не был «холодом снаружи», он стал частью его самого.
Когда солнце взошло над перевалом, Давид вышел из пещеры. Его взгляд изменился: в нем больше не было поиска или ожидания. Он смотрел на мир, и мир смотрел его глазами. Именно тогда его тень начала бледнеть, пока не исчезла вовсе. Он перестал быть «Давидом, ищущим путь», и стал самим Путем. Он понял: чтобы объединить деревню, он не должен нести им учение — он должен стать пространством, в котором их разделение исчезнет.

За ночь до казни в сырую темницу, пропахшую плесенью и безнадежностью, спустился герцог Вальмонт. Он был богатейшим человеком провинции, меценатом церквей и тонким ценителем искусств. В руках он держал серебряный кубок с вином, но его пальцы дрожали.

Вальмонт: (вглядываясь в лицо Давида, которое в темноте казалось источником мягкого сияния) Почему ты не защищаешься? Ты мог бы сотворить чудо, вызвать гром, убедить толпу... Мои соглядатаи говорят, что ты шел по воде в верховьях реки. Почему ты молчишь здесь, в кандалах?

Давид: (тихо) Вы боитесь не моего молчания, герцог. Вы боитесь того, что слышите в нем.

Вальмонт: (вспыхнув) Ложь! Я пришел из жалости. Ты был способным юношей девятнадцать лет назад. Ты мог стать великим теологом. Но то, что ты принес сейчас... это безумие. Ты говоришь, что в каждом из нас — Бог, и что нам не нужны посредники и налоги на спасение души. Ты разрушаешь порядок! Ты — хаос под маской святости. Ты — Дьявол, внушающий гордыню простолюдинам!

Давид: Герцог, посмотрите на меня внимательно. Что вы видите?

Вальмонт: (отводит глаза, но затем, словно завороженный, смотрит в зрачки Давида) Я вижу... я вижу лицо человека, который презирает всё, что я строил. В твоих глазах я вижу пустоту своих сундуков. Я вижу лицо моей первой жены, которую я предал ради титула. Я вижу свою трусость... (он срывается на крик) Ты чудовище! Ты заставляешь меня видеть то, что я похоронил десятилетия назад!

Давид: (с бесконечным состраданием) Вы видите не меня, Вальмонт. Вы видите правду о самом себе, от которой бежите. Я лишь зеркало. Вы хотите разбить зеркало, думая, что вместе с осколками исчезнет и ваше лицо. Но свет правды нельзя убить крестом.

Вальмонт: (отступая к двери, крестится дрожащей рукой) Завтра на рассвете это зеркало превратится в прах. И в нашем городе снова воцарится покой. Мы будем молиться за твою проклятую душу, Троич.

Давид: Покой, купленный кровью совести, — это лишь сон в склепе. Но я прощаю вас, ибо завтра я стану частью каждого вашего вздоха.

Когда герцог ушел, Давид закрыл глаза. Он знал, что завтрашняя боль станет последним мостом к вечности, где больше нет «я» и «ты», а есть только бесконечный экран чистого сознания.

На раскаленной горе, под тяжестью вбитых гвоздей, мир Давида Троича начал сужаться до ритма его собственного дыхания, которое становилось всё реже. Но боль не могла коснуться его сознания — оно уплывало назад, в те годы, когда плоть еще была инструментом познания, а не бременем.

Прямо перед глазами, сквозь марево заката, возник образ монаха Криштоша Младшего — юноши с глазами цвета горного хрусталя, которого Давид встретил на седьмом году своих странствий у подножия священного водопада Алчи.

Вода обрушивалась с высоты тысячи локтей, создавая вокруг себя облако из водяной пыли, в которой вечно играла радуга. Это место называли Храмом Чистоты. Давид и Криштош стояли на камне у самой кромки обрыва. Они были наги, но в этой наготе не было ни тени греха или вожделения. Их кожа казалась светящимся шелком, омываемым священными струями.
Это было их «волшебное целомудрие» — состояние, в котором двое существ сливаются не телами, а токами жизни, проходящими сквозь них. Они стояли так близко, что их ауры переплетались, создавая единый кокон света. Водопад ревел, но голос Криштоша звучал в самой голове Давида, чистый и звонкий, как серебряный колокольчик.
— Смотри на эту воду, Давид, — сказал тогда Криштош младший, касаясь ладонью его груди, прямо там, куда через годы войдет копье сотника. — Она падает, разбивается о камни, превращается в пар, но остается водой. Так и ты. Когда ты вернешься к людям, они попытаются разбить тебя о свои догмы. Они увидят в тебе то, что боятся признать в себе.
Давид посмотрел в глаза монаха и увидел в них отражение всей Вселенной.
— Помни, — продолжал Криштош, — истинное целомудрие — это не отказ от жизни, это неспособность быть оскверненным. Ты станешь как этот водопад: прозрачным, мощным и неуловимым. Твоя чистота станет для них судом, хотя ты не произнесешь ни слова осуждения. Твоя плоть станет лишь тонкой завесой, через которую будет сиять Отец. Когда придет твой последний час, не держись за берег. Стань самой водой.

Эти слова, сказанные в тени водопада Алчи, теперь стали единственной реальностью Давида. Он чувствовал, как кровь стекает по его рукам, но в его внутреннем взоре это была не кровь, а те самые прохладные струи водопада.
Он вспомнил тепло руки Криштоша и то мистическое единство, которое они пережили — любовь, лишенную собственничества, радость, лишенную эгоизма. Это была любовь душ, познавших, что они — одно целое.
«Стань самой водой...» — пронеслось в его угасающем сознании.
Давид Троич улыбнулся. Палачи и аристократы внизу вздрогнули от этой улыбки. В ней не было боли, в ней была победа того, кто уже переступил порог. Последним усилием он отпустил образ водопада, образ Криштоша и даже образ самого себя.

Завеса разорвалась. Плоть перестала быть тюрьмой. Чистое сознание, выкованное в горах и закаленное в любви и страдании, хлынуло вверх, навстречу Христу, чтобы навсегда раствориться в сияющем Экране Вечности, где нет больше теней, а есть только бесконечный, ничем не замутненный Свет.

Эта последняя секунда абсолюта растянулась в бесконечность. Время, которое раньше сковывало Давида Троича цепями прошлого и будущего, внезапно лопнуло, как натянутая струна. Боль исчезла. Звуки толпы, проклятия и плач превратились в едва слышный шелест увядающей травы.

Сознание Давида стало легче, чем пыль. В нём не осталось ни одного «крючка», за который мог бы зацепиться земной мир.
Он отпустил обиду на тех, кто вбивал гвозди.
Он отпустил любовь к тем, кто плакал у подножия.
Он отпустил даже саму память о своих девятнадцати годах поиска.
Давид полностью простил всех. Но это не было прощением «сверху вниз» — это было осознание того, что обижать и обижаться некому. В этом ослепительном покое он увидел, что палачи и жертвы — лишь временные тени на великом экране, а он сам — лишь луч, возвращающийся к источнику.
Секунда отпустила его.
Перед ним развернулся Экран Вечности — сияющее, живое полотно всеобщего сознания. Это не было местом, это было состоянием. Грань между «Я» и «Всё» стерлась окончательно. Давид почувствовал, как его индивидуальность, словно капля чистой воды, касается безбрежного океана.
В центре этого сияния стоял Христос. Его руки не были простерты для объятий — Он сам был этим сиянием, самой Тканью Бытия.
— Входи, — прозвучал голос, бывший тишиной. — Ты стал прозрачным. Теперь ты — это Мы.

Давид Троич шагнул за предел. Его сознание коснулось Экрана и мгновенно впиталось в него, став единым с каждой душой, с каждой звездой, с каждым мгновением вечности. Он перестал быть человеком, перестал быть памятью, став чистым Светом, который отныне незримо светит каждому, кто осмелится взглянуть в зеркало своей души.

«Когда исчезает последний вздох и последняя привязанность, душа обретает крылья из пустоты. Смерть — это лишь последнее разоблачение, после которого Зеркало разбивается, чтобы стать самим Солнцем».