Дела давно минувших дней - 5

Предыдущую часть см. http://proza.ru/2026/01/27/1200

               — Вернёмся к истокам, — Казимир Неморшанский открыл принесённую Лизонькой тетрадь и невольно улыбнулся, почувствовав тонкий аромат нежных девичьих духов. — В конце восемнадцатого века семейство Неморшанских окончательно перебралось из Ковенской губернии в Минск.
               Штабс-капитан привычно погрыз кончик карандаша, задумался: по рассказам деда, его отец, поступив на государственную службу асессором Минской казённой палаты, выкупил земли Лошицы Одинцовской у Радзивиллов. Отец же, посмеиваясь, показывал грамоту, что куплены земли были у подкомория* Прушинского ещё в 1731 году.
               Впрочем, это неважно… Как неважны и вечные судебные споры да мальчишеские драки с Прушинскими на границах лесов, разделяющих имения…

                ***

               «Мать мою звали Мария Текля Клара, родилась она в Лошице, в имении Неморшанских. Там же, в усадебной церкви, была обвенчана с виленским судьёй, Ефимом Неверовичем… В 1814 году, в фольварке Марцибелишках, под Минском, в семействе Неверовичей родился сын по имени…»

               У жарко натопленного камина сидел в кресле немолодой художник и, протянув к огню дрожащие ладони, старательно вспоминал прожитое. Писать сил уже не было, но так хотелось хотя бы мысленно вернуться туда, где прошли детство и юность.
               «…Родился сын по имени Вла-ди-слав», — медленно, по слогам произнёс мужчина.
               Сколько же лет прошло с тех пор, как девичий голосок, обращаясь к нему, шептал это имя…
               Здесь, во Франции, да и по всей Европе, он известен как польский художник Ян Тысевич.
               То, что когда-то случилось в Лощице, казалось, кануло безвозвратно, но… Почему-то последние дни память настойчиво возвращает его в беседку из трёх старых лип над тихой, задумчивой речкой.

               В имении отца было серо и скучно. А у дяди, в усадебном доме на берегу Лошицы, всегда было весело. Даже мама, на день-другой заехав в родительский дом, становилась другой: радостной, шумной. Там непрерывно музицировали, играли в шарады, разыгрывали спектакли в домашнем театре, взахлёб читали Мицкевича и не очень громко спорили о политике…
               А ещё там была дядина дочка, названная по традиции, как все старшие девочки в семье, Эльжбетой.
               Длинную русую косу Эльжбета обёртывала венком вокруг головы, но непослушные вьющиеся колечки на висках, на шее упорно выбивались из взрослой причёски, и к ним так хотелось прикоснуться… Мохнатые ресницы, глубоко посаженные ярко-синие глаза напоминали бездонный омут, в который он мысленно бросался и тонул, каждый раз уповая на спасение.

                ***

               Штабс-капитан усмехнулся: вместо Эльжбеты он видел перед собой Лизоньку, её и пытался изобразить… Да разве можно описать словами своевольную речку, её заводи, омуты, плёсы… Впрочем, он волен фантазировать: никто в семье не знает, какой была девушка, покорившая сердце будущего художника.

                ***

               Старый художник хмурился. Виллу, купленную в местечке Монморанси, под Парижем, в память матери он назвал «Текля», но как бы ни были хороши местные аллеи каштанов да изумрудные склоны холма, это всё же не родина… На чужбине душе почти всегда неуютно…

               Как он рвался учиться в Виленском университете! В 1830 году Владислав оказался самым молодым из зачисленных слушателей…
               У дяди в имении разговоры о политике сводились к сожалениям об утраченном величии «исторической Речи Посполитой» и неясным ожиданиям перемен, которые, возможно, когда-нибудь... грядут сами. В Вильно и студенты, и профессора пересказывали легенды о товариществах филоматов и филаретов**, сочувствовали высланному в Россию Адаму Мицкевичу***, осуждённым на тюремные сроки с последующей ссылкой Игнату Домейке, Юзефу Ковалевскому, Томашу Зану****, восхищались июльской революцией 1830 года во Франции, твердили: «Пришла наша очередь»…

               Перейти по мосту, переброшенному через Лошицу, Владислав не посмел. Как не посмел и зайти в корчму. Ему казалось: все обязательно обратят внимание на его грязный, запыленный сюртук, отросшую на лице щетину вместо щегольских усиков, кровь на рукаве…
               Спрятавшись в прибрежных камышах, юный повстанец с тоской рассматривал на противоположном берегу реки  такой знакомый двухэтажный дом с колоннами и портиком над главным входом, ведущую к нему центральную аллею…            Кажется, совсем недавно Эльжбета в свободном полудетском платьице, с бантом под едва наметившейся грудью, со смехом тянула его за рукав только что пошитой студенческой тужурки смотреть на семейство бобров или кормить приплывающих в заводь диких лебедей…
               Всего год прошёл…

               Он и сам тогда не заметил, как вошёл в реку и поплыл…

               Три склонившиеся друг к другу липы образовывали беседку, в которой они с Эльжбетой когда-то прятались от взрослых. Не разбирая дороги, юноша направился к беседке и резко остановился: с книгой в руках, на скамейке под липами сидела девушка. С трудом Владислав узнал в ней повзрослевшую подругу детства: косу сменила высокая причёска, вместо свободного платья – обтягивающее крепкую грудь зелёное атласное платье с туго затянутым корсетом, пышными рукавами буфф и широкой юбкой, приоткрывающей узкую ножку…
               — Владислав! Вы откуда? — девушка всплеснула руками. — Разве был дождь?
               — Пришлось искупаться.
               Старый художник ясно вспомнил, что в тот момент он улыбнулся. Вдруг ему показалось, что теперь всё будет легко и просто…
               — Я участвовал в восстании, но нас разбили…
               — Сударь, как вы посмели прийти сюда!
               По аллее от дома быстро шёл, почти бежал пан Юзеф Неморшанский, отец Эльжбеты:
               — Даже наши родственные связи не дают вам права врываться в семью, более чем лояльную Государю, тем более общаться наедине с молодой девушкой, угрожая её благочестию…
               — Папа! Перестаньте! — Эльжбета встала и капризно топнула ножкой. — Моему благочестию, как изволите выразиться, ничто не угрожает. А пану Владиславу надо сперва дать что-то сухое переодеться, затем вы пригласите его пообедать с нами, и потом уже подумаем, что делать.  Имейте в виду, любезный папенька, если вздумаете сообщить генерал-губернатору, по старой дружбе, я вам этого никогда не прощу!
               Эльжбета опустилась на скамейку, опять взяла книжку:
               — Подите с папенькой Владислав, он даст распоряжение слугам.
               Щёки девушки залил румянец.
               Господи, как же долго художник вспоминал потом этот румянец… Вот и теперь: вроде жизнь прожита, а он всё ещё помнит…

               После обеда они сидели в гостиной и по очереди читали вслух изданную в Санкт – Петербурге поэму Мицкевича, которую пан Неморшанский привёз из очередной поездки в столицу империи.
               Со стиснутым сердцем художник вспоминал строчки, которые, как оказалось, помнил до сих пор:

               «И тут и там закрыты переправы.
                Так Неман, чьи гостеприимны воды,
                Соединявший братских две державы,
                Стал вечности порогом двух народов.
                Никто без риска жизнью и свободой
                Не мог переступить запретны воды».

               У Эльжбеты дрожал голос, когда она подхватывала:

               «Лишь тонкая литовская хмелинка,
                С любимым прусским тополем в разлуке,
                По камышам, по ряске и кувшинкам
                К нему стремилась, простирая руки,
                Венком свивалась, вплавь перебиралась
                И, наконец, с любимым обнималась…»

               Кружевным платочком девушка вытирала глаза и продолжала:

               «Да соловьи из Ковенской дубровы
                С собратьями от взгорий Запущанских
                Все по-литовски рокотать готовы
                И о делах любовно совещаться,
                На остров общий прилетая снова».

               Владислав, взяв из рук девушки книжку и осторожно, еле заметно, прикоснувшись к полудетским ладошкам, хотел продолжить:
 
               «А люди? Разделясь свирепством боя,
                Литвы и пруссов родственность забыли!
                И лишь любовь в своей извечной силе
                Людей сближала. Вспомнились мне двое…»*****

               Дверь распахнулась, в гостиную, прерывая чтение, вошли два жандарма, козырнули отцу Эльжбеты:
               — Ваша Светлость, сосед ваш, господин Прушинский, довёл до сведения нашего руководства: в доме скрывается нежелательный элемент.
               — Владислав – мой племянник, — неуверенно произнёс пан Неморшанский.
               Один из вошедших его холодно перебил:
               — У нас нет причины не доверять сведениям Председателя 2-го Департамента Минского Главного суда. Тем более, что он не умолчал и о своём младшем брате, Феликсе, причисленному ко 2-му разряду государственных преступников…
               — Но мой кузен болен, — вступилась Эльжбета.
               — Не беспокойтесь, в тюрьме есть врач.

                ***

               В палату лазарета вошёл полковник, в форменном кителе, с наградами… За ним, как обычно, следовала Лиза.
               — Вот, получил распоряжение отправиться во Владикавказ, — смущённо сообщил полковник. — Говорят, полезно для здоровья…
               — А я сказала, что одного его больше никуда не отпущу, — грустно пробормотала дочка.
               — Посмотрим, Елизавета, — полковник приобнял дочку, явно не желая продолжать спор.

               — А можно… Можно я прочитаю, что вы ещё написали, господин штабс-капитан? — Лиза смущённо опустила глаза. — На прощанье.
               — Конечно.
               Штабс-капитан протянул девушке тетрадь и поймал себя на мысли, что ему почему-то очень не хочется, чтобы Лизонька уезжала в какой-то там Владикавказ.


* Подкомо;рий (лат. succamerarius, пол. podkomorzy) — в Королевстве Польском, Великом княжестве Литовском и Гетманщине судья по спорам о границах имений.
** Филоматы (от греческого – «тот, кто стремится к знаниям») – тайное общество в Виленском университете в 1817–1823 гг. Филареты (от греческого – «тот, кто любит благотворительность») – нелегальное общество виленских студентов в 1820–1823 гг. Организовано в составе филоматов. Филоматы поддерживали контакты с масонами, с нелегальными организациями в Королевстве Польском, с декабристами. После ареста в 1823 году суду было предано 108 участников студенческих организаций (крупнейший студенческий политический процесс в Европе того времени).
*** Адам Мицкевич (1798-1855) польско-белорусский поэт. Считается одним из родоначальников белорусской литературы.
**** Игнат Домейко (1802-1889) геолог, минералог, географ и этнолог, ректор Чилийского университета, член многих научных обществ, национальный герой Чили; Юзеф Ковалевский (1801-1878) крупнейший востоковед первой половины XIX в., ректор Казанского ун-та (1855–60), монголовед и тибетолог; Томаш Зан (1796-1855) польский и белорусский поэт, драматург, служил в Санкт-Петербургском горном университете Екатерины II, первом высшем техническом учебном заведении России.
***** Отрывок из поэмы А. Мицкевича «Конрад Валленрод», перевод Н. Асеева.

Иллюстрация: Ян Тысевич, автопортрет. 1841г.

Продолжение следует.