Седмь глав от Геронтiя, книжника мнишьскаго...

«Седмь глав от Геронтiя, книжника мнишьскаго, о деле писчем»


О свете и тени

Пишу. Иже чрьнила на хартьи белой... се есть светопись-тень. Солнце низ-ходит за стену, и пальстень моя плывет по листу, яко ладья по месячному следу серебряну. В ней — перста помех, а в строке — вечности отсвет. Каждая буквица есть чаша, в кою лью смысл, а не пролью ли — смерть в кляксе загубит дело. Уста суть сжаты в молчании, а в ушех — шорох глаголющих предков: «Не приложи, не уими».

О чрьниле и крови

Чрьнило — не прость смола. То есть кровь дубова, сок желдьный, слеза коптеная. Им пишем живот вечный. Аки пчела собирает с цветов летних сладость, тако и аз собираю со скреп словеса Господня. Но порою, о ужасе, чрьнило являет лик иной: пахнет медведицей лесною, дыханьем плесени из скляницы. Се бес насмехается, в черноту подмешав забвень смертный. Стираю напально кропленьем и спешу.

О буквах живых

Зрю на лист, и буквицы шелох сотворяют. «А» — стоит твердо, яко столп мирозданный. «Веди» — крыла простерла, готова летети в тайну. «Живите» — росток извивный, ищет света в межстрочьи. А «юс малый»... о, се врата в иной смысл, хлябь, где нось древняя спит. Пиша «чловек», вижу — не «ч», а чело, и не «век», а вече, собор. Слово растет во все стороны, яко древо, и корень его уходит в персть, а ветви — к небу.

О хладе нощном

Нощь. Пальцы оскребени отъ хлада, яко сучья зимнии. Воск в лампаде трепетно живет, отбрасывая лик дрожащь на стену. И чу! Не аз ли есмь тот лик стенный? И пишет он свою книгу теневую там, где я не могу доспети. И порою сниться ми, будто сей тень-писец есть истинный, а я — лишь его сон дненой. И строки мои — отсвет отсвета, слово о слове. Страшно. Затеплю еще един рог светца.

О сшибении смыслов

Пишу «ИСкъушение», а мысль уводит в искру. Искра... мала, но от нея возгарается пожарище всего мира. Диавол искушаетъ искрами сомнений. И слово «ИСкъушение» и слово «ИСкра» сшиблись во мне, яко два копья. И вижу: в сем сшибении смысла рождается третий смысл, яко младенец от двою родителю. Но смею ли я, червь, породати новое? Нет. Стираю. Пишу канонно: «искъушение». Но рана от того смысла во мне осталась.

О молчании конечном

Кончаю строку. Чрьнило изсыхает на острие пера. Перо становится просто пером птичьим, а хартия — кожей телесной. Исчезает вълшебство наречения. Остается труд костный и тишина велика. В ней — ни моего «аз», ни «веди», ни «живете». Есть только дыханье и ожидание. Заутра, с первым лучем сквозь прах, оно начнется снова: ловля неловимого, плетенье сети из звука для поимки без-звучнаго Слова.

И се есть дело мое. И се есть вся живот моя. Аминь.