О бабке усердной и о пользе юродства в делах общес

Повесть совершенно вымышленная: лица и события в ней не существовали, не существуют и существовать не намерены. А если читатель, по рассеянности или излишней самоуверенности, усмотрит в ней что-либо личное — то это его частное заблуждение, к бабке не относящееся.

Жила-была одна бабуля — престарелая красавица, которая по причине деятельного нрава и беспокойного ума рвалась в большую политику от партии юродивых и, не дождавшись общего признания, издавала стенгазету при местном ЖЭКе. Газета сия выходила нерегулярно, но шумно и состояла преимущественно из правды, порубленной крупно, как капуста на щи.
Правду бабуля рубила истово и без разбору, с усердием, достойным отчётного рвения. Иной раз так порубит, что потом и сама не могла уразуметь, где у неё кочерыжка, а где — листовой материал. По этой причине за бабулей нередко приезжали не из высоких кругов и не на мерседесах, а на скромных машинах скорой психиатрической помощи — с тем, чтобы успокоить, обогреть и привести в чувство.

Однако едва бабуля приходила в себя, как тут же, сорвав с себя смирительный халат, снова рвалась в авангард борцов за правду.

Борцов этих было множество. Они истово крестились во все стороны и в те же стороны показывали фиги сатане, ибо твёрдо полагали, что заранее знать, откуда именно подступает зло, не может никто — даже самый честный человек. В этом они были особенно уверены.

Посему правдолюбцы были за всё хорошее и решительно против всего плохого. А если кто осмеливался быть наоборот — против всего плохого, но за всё хорошее, — того немедленно объявляли врагом цивилизации и лучших представителей рода людского, не утруждая себя выяснением подробностей.

Каждый день они выходили рубить правду, как на службу. Рубили её от зари и до зари, а в перерывах, вместо обеда, бичевали себя и друг друга, дабы не расслабляться нравственно.

Но и тут бабуля превзошла всех.

— Пардон! — орала она ренегатам. — Как-нибудь без вас обойдёмся! Нам нужны люди крепкие, устойчивые, такие, что подлость способны выдержать, не покачнувшись, а коррупцию — принять в кабинетах с видом должного порядка! А вы, коли не умеете отличить патриотизм от двурушничества и лицемерия от государственной мудрости, — валите отсюда подобру-поздорову! Здесь не подают!

Кричала она фальцетом с паперти, где и числилась юродивой по общественной надобности. Единомышленники и коллеги при этом одобрительно кивали головами, показывая тем самым согласие и нравственную зрелость. Прохожие же недоумевали: отчего бабуля столь взъерепенилась? Пожимали плечами и шли дальше, предпочитая не вникать.

Зато хитрые купцы бабку любили.

На ярмарке она была незаменима. Стоило лишь кому-нибудь из покупателей заглядеться на аглицкое сукно вместо отечественного, как бабуля тут же вцеплялась ему в морду аки кошка — с таким патриотическим рвением, что всякое сомнение рассеивалось.

По этой причине купцы бабку привечали: поили горячим чаем, угощали сахаром и вареньем, а иногда даже дозволяли помыться в бане. Ибо всякий порядок, как известно, требует расходов, а юродство, когда оно поставлено на службу торговле и нравственности, — тем паче.

На том и держалось дело.

А если кому из читателей вдруг покажется, будто он узнал в бабуле, купцах или правдолюбцах нечто знакомое, — тому следует немедленно оставить подобные мысли, пока за ним или за нею не прибыли те самые скромные машины, призванные оберегать общественное спокойствие.

Ибо история сия, повторим, не про вас.
Она — про пользу.