О доме благоустроенном и о грызунах примерных

В некотором царстве, в некотором, стало быть, учреждении, проживал дом. Построен он был человеком усердным, к делам склонным и к людям терпимым. В доме том находилось место всякому: и ищущему тепла, и алчущему света, и даже тем, кто просто мимо шёл, но замёрз.

Пока хозяин пребывал при должности и здравии, дом стоял крепко, стены не шептались, а перекрытия не имели обыкновения проваливаться в отчётность.

Но случилось несчастье, весьма, впрочем, распространённое: хозяин помер.
И тут, как водится, в доме завелись крысы.

Сначала — одна, скромная, с рекомендательным письмом. Затем — вторая, уже с опытом проживания в аналогичных домах. Потом третья, четвёртая, и вскоре грызуны завелись не по недосмотру, а по штатному расписанию. Более того, выяснилось, что некоторые из них были не просто крысами, а крысо-управляющими, с правом подписи и пользования кормушкой.

Кормили их исправно. Сверху.
Причём кормили не за грызню, а за отчёты.
Отчёты же те, были образцовые: аккуратно подшиты, пронумерованы и пахли салом.

Со временем крысы осмелели. Они принялись бегать по дому средь бела дня, шуршать бумагами, а по ночам сгрызли фундамент — исключительно в целях оптимизации.

Жильцы, разумеется, жаловались.
Вызывали комиссии.
Комиссии приезжали.

Комиссии состояли из зверей солидных: бегемотов, носорогов и прочих существ, привыкших, чтобы им не перечили. Крысы к их приезду наряжались в шкуры львов и тигров, обвешивались медалями за освоение пространства и докладывали о выдающихся успехах по части сохранности стен.

Комиссии слушали, кивали и ели.
Ели много.
После чего заявляли, что нарушений не обнаружено, а если и обнаружено, то в пределах допустимого шуршания.

Иногда, правда, случались чины неподкупные. Тогда крысы переходили к ласке: лизали лапы, хвосты и, при необходимости, мировоззрение. Чины морщились, но терпели — ибо любили, когда им угождают, хотя и утверждали обратное.

Так шло дело долго и благочинно, пока однажды не явился ревизор.

Ревизор был странный. Во-первых, он отказался от сала, сославшись на изжогу. Во-вторых, от спиртного — по причине сомнительного происхождения. А в-третьих, он имел при себе дудочку.

Отчёты он прочёл все.
Ничего не сказал.
А потом заиграл.

И тут крысы почувствовали: дело их не в отчётности. Дело — в музыке. Музыка была такая, что слова застревали в глотке, а оправдания теряли смысл ещё до произнесения.

Крысы засуетились, хотели было спрятаться, но дом, изъеденный ими же, укрытий не имел. Тогда они сбросили шкуры, сорвали медали и пошли — кто куда мог, но в одном направлении.

Ревизор же предложил им выбор, исключительно из гуманных соображений:
либо служить там, где грести тяжело,
либо служить там, где думать не требуется.

Крысы, рассудив, что в любом месте найдётся, что погрызть, подчинились.

Когда последняя из них скрылась за высоким забором, наступила тишина.
Не торжественная — а пустая.
Такая, какую издаёт дом без фундамента.

Люди вернулись.
Принесли веники, инструменты и старые чертежи — те самые, по которым дом когда-то строили, а не изображали.

Первым делом они полезли в подвал. Там обнаружилось, что вместо цемента лежат обещания, вместо камня — долги, а вместо опоры — привычка не отвечать.

Работали трудно.
Оказалось, что строить — не то же самое, что грызть.

Но один старик сказал:
— Крысы ели, чтобы жиреть. А мы будем есть, чтобы работать. В этом, господа, вся разница.

Дом выстоял.
И стал снова домом, а не учреждением.

А внуки тех, кто его восстанавливал, написали историю. В ней не было ни слова о крысах.
Ибо, как известно, ничто не забывается быстрее, чем то, что стыдно помнить.