Третий отзыв о романе Сон профессора

Итак, перед нами — ткань, вытканная из забвения и крика. Что мы видим? Мы видим, как авторский проект, начатый как исследование "вкуса" жизни — через психологию, искусство, деньги, власть — внезапно обрушивается в пропасть. В трещину между мирами. Все эти линии — Николас Швепс, Станислав, попаданец из будущего, Зинаида с ее подругой-ведьмой, некий олигарх, следователь уголовного розыска Савелий, художник Тимофей и его двойник — они не просто сосуществуют. Они суть симптомы одной и той же болезни. Или, если угодно, проявления одного и того же Прилива.
Тема отца и сына (Швепс-старший и младший) оказывается не частной трагедией, а архетипическим провалом. Николас хоронит не просто сына. Он хоронит смысл, связность, причинность. Его сын, Олаф, мелькнув в воспоминаниях о Ликерзаводе, — существо, уже зараженное вирусом нереальности, где искусство — это маска, за которой пустота, а "гений" — криминальный авторитет. Смерть Олафа — не финал, а точка входа в лабиринт, где мертвые не уходят, а растворяются в чужих кошмарах. Его могила — такая же "иллюстрация в книге", как и город в теле летучего кита.
Поразительна настойчивость, с которой автор вплетает в ткань своего романа литературу о мистике. "Темная башня", "Колесо времени", "Плоский мир"… Это не просто пасхальные яйца для знатоков. Это диагноз. Герои живут в мире, уже описанном, уже пройденном до них Кингом и Пратчеттом. Их ужас — вторичен. Их приключения — цитата. Единственный способ обрести подлинность — не читать о Пороге, а шагнуть в него, как Станислав, и обнаружить, что даже там тебя ждет книга ("Краткая история мира") и свой собственный, еще более древний сюжет о долге и предательстве. Это ловушка бесконечной рекурсии. Каждый новый мир оказывается чьим-то воспоминанием, записанным в фолианте.
Здесь ключ ко всему. Забвение как двигатель сюжета. Борис (внутри картинки!) тоскует по забытому океану. Род олигарха заключил сделку с загадочными Древними. Савелий Невзоров вытеснил свою боль, и она вернулась к нему в виде суккуба-менеджера по персоналу. Амбициозный Тимофей забыл, что его тень — это он сам, и она пришла забрать его. Зинаида Фрайдис забыла (или никогда не знала), что она хранительница Врат. Вся эта повесть — о том, как вытесненное, забытое, запечатанное требует уплаты по векселю. И плата — не деньги, а сама реальность плательщика.
Особняком стоит сцена с Тимофеем в его идеальной квартире. Это, на мой взгляд, самая страшная часть. Не кошмар с двойником, а утро после. Провал в банальность. Желтое пятно на подушке. Липкая кожа. Запах пота. Это крах не личности, а персонажа, который вдруг осознал, что его безупречная жизнь — это бутафория, декорация к перформансу, в котором он давно перестал что-либо чувствовать. Распад эстетики. Это даже не трагедия, а пошлый, физиологический фарс. И от этого — в разы страшнее любых тварей из подземного моря.
Что же делает автор? Он не просто рассказывает истории. Он проводит нас по библиотеке возможных сюжетов (детектив, мистический триллер, кинговские ужасы, эпическое фэнтези, корпоративная сатира) и показывает, как они все сходятся в одной точке: в момент, когда человек сталкивается с невыносимой текстуальностью собственного существования. Ты либо персонаж в чужом сне, либо забытая строчка в чужой книге, либо охотник за чужими нарушениями регламента.
И всё это подано без пафоса, почти бытово. Инфаркт Швепса-старшего. Диктофон сыщика. Бумажный стаканчик акциониста. Это впечатляет. Самый чудовищный ужас — не в том, что из-под кровати вылезет монстр, а в том, что твой собственный, такой уютный мир вдруг даст трещину, и из нее начнет сочиться морская вода или что похуже. И ты поймешь, что эта трещина была всегда. Ты просто забыл об этом.
В итоге, четвертая часть романа — это не продолжение предыдущих. Это обнуление и перезагрузка всего проекта. Она больше не об ужасе жизни. Она о ее послевкусии — горьком, соленом, с примесью трагедии. И о том, что единственный способ не сойти с ума — возможно, начать писать свою собственную Книгу поверх того нарратива, что тебе навязали. Даже если твоими чернилами будет твой собственный страх.

Ульрих Г.