Тяжёлая и непродолжительная жизнь нетакого чеченца

Когда начались «лихие 90-тые», и строители «коммунизма в одной отдельно взятой стране» принялись перестраиваться в «строителя коммунизма в отдельно взятой своей семье», а то и у «отдельно взятого индивида», сдуру считая свой «неокоммунизм» «капитализмом», их «отдельно взятая страна СССР» стала расползаться по нарезанным ранее большевиками швам, и в неё пришли войны, откуда их не ждали, ибо ждали их от злых империалистов, а устраивать их стали члены КПСС, рангом не ниже генерала или члена Политбюро компартии союзной республики, а то и вовсе её первого секретаря. То есть, весьма уважаемые в «отдельной стране» люди с красивым красным партийным билетом в пиджаке.
 
Я не скажу, что однополые родители их «единственно верного учения», Карл Маркс и Фридрих Энгельс, из-за такого предательства своими адептами интересов освободившегося от классовой эксплуатации пролетариата, перевернулись в своём европейском гробу, но, уже в свои гробы, в этих войнах легло, не дожидаясь старости, столько бывших советских граждан, что это стало просто бедой.

Тем более, что в этих войнах убивали не со зла, а как бы для счастья в будущем своей «любимой» нации. А поскольку счастье требует жертв, старались убить как можно больше подвернувшихся под руку представителей не своей нации, и даже тех в своей, кто был «прокакой-то», а значит - «непатриот» и «враг собственной нации». Убивали, в основном по необходимости, тех, кто своим присутствием мешал им свободно обогащаться из «национальных амбаров», но появлялись и гедонисты, которые убивали не только за «идею» и «деньги», но и чтобы доставить себе удовольствие. Особенно прославились этим бывшие советские чеченцы, которые производили на общество незабываемое впечатление, взяв моду отрезать людям голову. Не знаю, может им не нравилось, что у людей в голове имеется мозг, и они иногда им думают, но убедительную славу самой агрессивной и запугивающей всех нации они таки заработали. Однако Богу было угодно, чтобы я встретил чеченца, который был не таким. Головы никому он не отрезал. Наоборот, он талантливо, не жалея своего здоровья, восстанавливал людям головы. Буквально. И это была его работа. 
 
Его родили, вместе с сестрой-близняшкой Маликой, 22 января 1956 года в чеченской семье с, известной не только в Чечне, фамилией Кадыров. Правда, не в самой Чечне, а в Средней Азии, поскольку большевистские любители этнопедагогики сделали чеченцам, после войны с немцами, там новоселье своей принудительной депортацией. Кстати, этнопедагоги из большевиков были неважные, поэтому чеченцы не только там не подобрели от их среднеазиатской халвы, но ещё и поделились со среднеазиатами своим законом «кровной мести», педантично следуя которому, обидчивые люди сделали малолетнего Джамлэя Кадырова с его сестрой, круглыми как Земля сиротами. Правда, кое-что от родителей ему всё-таки досталось - жизнь, имя с фамилией, обрезанные по обряду гениталии, и невесть откуда взявшиеся таланты к музыке, живописи и к поэзии, порадоваться успехам в которых они не успели, так как их убили. А ему, не успевшему хлебнуть родительской любви, повезло, после их похорон, оказаться со своей сестрой в детском доме, среди таких же злых и недолюбленных, как и он сам. А ещё его чеченское имя в детдоме всех раздражало, и его переименовали в Алексея. 
 
В этом детском доме они не имели голод на еду, зато имели дикий голод на любовь. На ту любовь сильного взрослого, с которой чувствуешь в себе силу этого взрослого. Ведь без неё ты какой-то  слабый, а то и обиженный судьбой, причём несправедливо. И ненавидишь всех, кто такую силу откуда-то находит. И внутренне мерзко жаждешь, чтобы все, как и ты, были слабыми и обиженными.

Правда, можно ещё иметь счастье быть усыновлённым. И когда им было 8 лет, его сестру Малику удочерила какая-то чеченская семья. Она была «хорошей девочкой» и потому выросла в глухом чеченском ауле. Алексея тоже брали на усыновление, и думали, что он тоже будет «хороший мальчик». Но он был «плохой мальчик». Четыре раза добрые люди брали его в свою семью, и четыре раза они отдавали его назад в детдом, воспитателям, которые пытались сделать его «послушным мальчиком». И для этого били его ветками колючего шиповника.   

В детдоме ни у кого нет своего имущества, но всем, что есть в детдоме, можно пользоваться, как своим. Ибо оно ничьё. И Алексей взял в привычку пользоваться детдомовским пианино. И у него начала получаться музыка. Его душа ей радовалась, но однажды, когда он подбирал мелодию, один, такой же как он, мальчик резко захлопнул крышку. И был безумно счастлив, видя, что Алексею больно, что он перебил ему пальцы.

Может сопливая девочка и пожаловалась бы здесь директору или воспитателю. Но Алексей не имел такой привычки. В 12 лет он занялся боксом. Он тренировался, и выходил на ринг, где его хотели побить. И даже иногда били. Но бить научился и он, и поэтому со временем стал мастером спорта и имел медали в соревнованиях.
 
Но из детдома он вырос, и его бесплатное питание с проживанием кончилось. И надо было кем-то стать, и зарабатывать деньги. И он стал змееловом. Скитаясь по пустыне, как Моисей, или Саид в поисках Джавдета, Джамлэй выискивал ползающих ядовитых гадов. И, вступая с ними в неравную борьбу, брал их в плен и продавал медикам. За змей хорошо платили. И их можно было ловить всю жизнь. Так у него появились деньги, которые он не знал, как тратить, и крыша над головой в хлебном Ташкенте. Но несколько раз змеи оказались чуть проворней его, напомнив, что профессия змеелова не такая и безопасная, как может показаться вначале наивному человеку со стороны.   

Позже, после службы в Армии, в поиске родной души он отыскал в чеченском ауле свою сестру-близняшку Малику. Но разговор у них не получился - выросшая в сугубо чеченской среде, она умела говорить только на чеченском. А он его почти что забыл. И пусть гены у них были общие, но общего языка с родней и прародиной он не нашёл.

Но судьба сделала ему подарок. Он подружился с Леонидом Рябцевым. Который был на 20 лет старше и был заслуженный скульптор Узбекистана. В их Ташкенте было много памятников и скульптур, которые он сделал. Даже Мирзо Улугбеку. И его все ценили и уважали. И Алексей начал им восхищаться, привязался к нему, стал ему помогать и у него учиться. При этом Алексей сделал много набросков, рисунков и скульптур. А лучше всего у Алексея получались кони. Наверное, они были в его генах. Он чувствовал каждую их косточку, каждую их мышцу. И даже их удивительную конскую душу. Леонид Рябцев видел эти его таланты и относился к нему как к сыну. И Алексей понял, что будет трудиться день и ночь, но станет таким скульптором, как Рябцев. Но ему было уже 30 лет, а он только ученик без диплома. И он уехал в Ленинград поступать в Высшее Художественно-Промышленное Училище имени Мухиной. 

Но Ленинград это не просто город, это город из которого невозможно уехать. Это город, который бросает в тебя свой якорь, в твою память, мысли и воображение. Приехав в него однажды, ты становишься его уже навсегда. А Алексей Кадыров встретил здесь ещё и свою любовь - такую же одержимую, как и он, студентку этого училища Людку, приехавшую в Ленинград из Молдовы.

Но только Людка не была сироткой. И её молдавская семья, в которой она была единственная дочь, была не бедная. Ей не надо было ловить молдавских змей, она могла себе позволить выйти замуж, родить дочь Стелу и развестись, отдав ребёнка своей матери. Она всё время спешила и торопилась жить и чувствовать. И ещё ей очень хотелось быть художником и делать что-то красивое. И она закончила художественную школу в молдавском Кагуле вместе с моей бывшей женой, которая тогда ещё была не моей женой. Так она не остановилась на этих успехах, она уехала в Ленинград, и стала студенткой этого Художественно-Промышленного Училища. Она всё время улыбалась, и при этом всё время была недовольной, ибо ей казалось, что всё не то, что ей чего-то не хватает. Хотя способности к живописи у неё таки были. И они были такие большие, что она не знала, что с ними делать. Не скажу за тысячерублёвую ассигнацию, но любую картину в Ленинградском Эрмитаже она могла скопировать так, что вы не догадаетесь где оригинал, а где Людкина копия. И ещё её всё время, как голодные бродячие псы, разрывали противоречия - с одной стороны она утопала в эмоциях, ибо была чуткой и тревожной, но с другой - она была весьма практичной, крестьянисто-заземлённой и чрезвычайно честолюбивой. Ей позарез хотелось стать знаменитой и процветающей в глазах молдаван. Ведь она была истинной молдаванкой. А в Молдове многие молдаване так хотели, но им не повезло. Когда они стали суверенными, их Молдова стала практически самой бедной республикой бывшего СССРа.

На фоне спокойных и вежливо недовольных ленинградцев, Людка произвела на Кадырова такое неизгладимо южное впечатление, что он захотел жениться только на ней - на такой же нерусской и взбалмошной, как и он сам. Закрыв глаза на то, что она, хоть и моложе его на шесть лет, была «разведёнкой с прицепом», и что они были из разных религиозных конфессий. Возможно, для Людки это было слишком, но полюбил он её не по-молдавски фанатично. Наивно ожидая того же и от неё. Ради Людки, Алексей даже стал крещённым, и обвенчался с ней в церкви по православному обряду. Училище дало им отдельную комнату в общежитии, и поначалу в ней им было хорошо, почти как пассажирам на «Титанике». Но именно в это время Советский Союз приказал долго жить, и его труп стал разлагаться на суверенные территории, каждая из которых, разочаровавшись в марксизме, побежала сливаться в экстазе с соблазняющим их развратным Западом. Людка забеременела, но рожать сына Артура она поехала в 1991 году в Молдову, под увесистое крыло благополучных родителей. Дорабатывая ещё и у них свою дипломную работу, чтобы не терять из-за беременности год. Правда затем, подкинув, как кукушка, им новорожденного, она вернулась в Питер заканчивать своё художественно-промышленное образование, планируя по возможности остаться жить в высококультурном престижном Ленинграде.
 
Но Ленинград, хоть он и приятен для глаз и насыщен скульптурными и архитектурными шедеврами, оказался не совсем гостеприимным городом. В 1992 году, когда Людка с Алексеем закончили учёбу в училище, и хотели пожить в нём хотя бы в съёмной квартире, в которой можно иметь детей, он им этого не дал тем, что не дал им ленинградской прописки. А из-за этого их не брали работать, хоть и уважали их таланты. И поэтому они начали страдать материально. Оба стали быть недовольны жизнью, и их оптимизм стал худеть от своего недоедания. Людка устроилась в их общежитии уборщицей, и ещё ходила в Эрмитаж, делала копии картин известных мастеров, и пыталась продать их людям. Но она не имела такое звучное имя как Никас Сафронов, и потому люди не спешили доставить себе удовольствие Людкиными шедеврами. И Людка уехала в Кишинёв к своим детям, поскольку не могла смотреть, как считанные деньги дешевеют прямо на её глазах, а цены на то, что ты хочешь, наоборот, растут как бамбук. И Алексей мог бы найти себя, и вписаться в этот изменчивый мир, но если бы он имел прописку, а он её не имел. И он страдал, что не может быть так, как он хочет, а как оно есть, ему нехорошо и стыдно.
 
И Людка уехала, а Алексей остался в Ленинграде думать своей головой, как ваять скульптуры. Но через чуть-чуть времени, в 1993 году, его  друзья ей написали, что ему плохо, что он лежит с менингитом в инфекционной больнице. И Людка, имея сердце, примчалась к нему в Питер, прямо в больницу. И увидела, что он был жёлтый, как лимон. Возможно ситуация была такая тупиковая, что он даже не хотел стать здоровым, так как лекарства на него почему-то не действовали. Ему сделали 7 пункций и потом его выписали, и всё это время Людка была с ним. Она отвезла его в общежитие, и через свою подругу нашла ему маленький заказ, чтобы он заработал себе на жизнь, на первое время. И уехала в Молдову, в которой много красивых яблок, персиков и винограда, но куда он не хотел потому, что там нет скульптур. 

А ещё в это время началась первая чеченская война, и Кадыров, со своей бородатой кавказкой внешностью, вызывал у некоторых ленинградцев, успевших окончательно отвыкнуть от блокады и революционных матросов, бродивших некогда в этой колыбели революции, искренний испуг. Они звонили телефонами, что злые чеченцы уже в Питере, и диктовали его адрес. Поэтому Алексея регулярно посещал ОМОН, который интересовался наличием у него документов и оружия. Но поскольку сами они ничего опасного у него не находили, эти картинно одетые люди давали ему на некоторое время спокойно повариться в своих проблемах.

Но были и патриоты-одиночки, которые никому не звонили потому, что у них была своя голова, и она подсказывала какие глупости им делать. Однажды, когда слово «Ленинград» уже перестало быть именем города, оставшись именем только вокально-инструментальной группы задорно поющих хулиганов-любителей, Алексею случилось возвращаться вечером домой через место, где один питерский собаколюб прогуливал двух своих овчарок, не ограничив их права намордником. И эти две овчарки, крышуемые их законным собственником, проявили к Алексею Кадырову явно нездоровый интерес. Собаколюб, увидев безопасную возможность стать героем русско-чеченской войны по месту жительства, крикнул собакам «фас!». Собаки кинулись на Кадырова с нескрываемым желанием разорвать его на окровавленные куски. Но, героически вступившие в борьбу овчарки, эту войну проиграли. Схватив, кинувшуюся на него спереди, собаку за голову, он резким круговым движением свернул ей шею. Аналогичный исход ждал и второго пса, вцепившегося своими зубами ему в ногу. Алексей схватил шею овчарки обеими руками и сжал её, задушив пса пальцами. И пока собаколюб, не ожидавший такого исхода войны с «чеченцами», тупо переваривал горечь утраты любимых питомцев, окровавленный, в разорванных псами куртке и джинсах, Алексей таки дошёл до своего дома.

А Людка, вернулась из Ленинграда, где она была «не там родившейся», а потому не имевшей право на российское гражданство, в Молдову, в которой пусть и была своя «Чечня», в виде шестимесячной войны полурумынской Молдовы за чисто территориальную целостность с жаждущим национального равенства Приднестровьем, но там она была уже доминирующей титульной нацией, гражданкой «высшего сорта». И где она имела полупустую карьерную лестницу, на которой все должны были уступать ей дорогу, И теперь свет в конце её тоннеля бил ей в лицо как прожектор, И потому, что чеченец Алексей Кадыров не хотел стать молдаваном, а хотел стать скульптором в культурном Питере, хотя не мог сделать там жизнь ни себе, ни ей с детьми, она решила поменять себе жизнь. Пока он, без вести пропавший для неё в Ленинграде, был женат на ней в своём старом советском паспорте, она, со своим молдавским паспортом, вышла замуж за чистокровного молдавана Васю, имевшего популярную молдавскую фамилию Георгиу и такое же расовое происхождение. И теперь, как она думала, у неё будет биография национальной молдавской художницы, которую потом будут должны изучать молдавские школьники. И Василий старался ей в этом помочь, и даже усыновил её получеченского-полумолдавского сына Артура, чтобы тот перестал быть Кадыровым, и стал по паспорту чистокровным молдаванином Георгиу, говорившим Василию «папа». Он мог бы ещё и удочерить Стелу, но у той была ещё Людкина, молдавская, фамилия, и потому её не нужно было омолдованивать. Да и девушки могут, выйдя замуж, вновь её сменить.

Но, если Людкина дочь Стела к искусству тянулась, и со временем стала театральным художником по костюмам, то чеченские гены Артура заблудились в молдавских традициях. Он, выросший среди молдаван, чеченцем себя не чувствовал. Но и молдаванином он был не настоящим - молдавское искусство не было ему родным. Правда, Людка нашла ему шизонутого молдавского учителя, который, сочиняя в свободное время на синтезаторе свои шедевры космической музыки, научил Артура немножко играть на гитаре. Но это был его последний рекорд в искусстве.

Девять лет Алексей жил без ленинградской прописки, и не мог работать легально. Правда где-то он в это время таки подрабатывал, но имел денег так мало, что не мог содержать свою семью, и, как чеченцу, ему было из-за этого невыносимо стыдно. Людка писала письма ему в общежитие, но почта ей их возвращала потому, что: «такой-то по адресу общежития не проживает». А он все эти девять лет там проживал, в той их комнатке. Но проживал тоже нелегально. И как он это делал, я не знаю. Но он был упрямый, и умел терпеть. И у него были друзья, которые его уважали и хотели ему помочь. И в 2001 году его друг сумел таки прописать его в своей даче. И теперь Алексея взяли художником в реставрационные мастерские «Наследие» в Санкт-Петербурге - городе, в котором было много безногих, безруких и безголовых скульптур, которым надо было, по сохранившимся фотографиям, их восстановить, чтобы фигуры были опять как новые. И теперь Алексей делал это легально, и за это ему достойно платили. И теперь он мог помочь своему сыну деньгами, купить квартиру и содержать свою семью. И в 2002 году он написал об этом своей удалённой жене Людке в Кишинёв.
 
Сам Алексей Кадыров был аскетом, и если покупал что-то дорогое, то это были альбомы и книги по искусству. Квартиры у него не было, была лишь эта комната в общежитии, которая была на двенадцатом этаже. Из окна которой он любил наблюдать закаты, которые фотографировал, и которые поражали его своим разнообразием. Так он там и жил своим искусством и мыслями о Людке и сыне, которых не было рядом, но которые были в его большом чеченском сердце. Он всё ещё любил Людку потому, что не умел любить временно, по чуть-чуть. Ещё он писал душевные стихи, и многие из них, думая о Людке, которая была далеко, но у него были её фотографии. И ещё с ним была кошка гибридного цвета, которую он тоже звал «Людкой». И которая была такая же эгоистка - она считала Алексея своей собственностью, и однажды, как дура, свалилась с двенадцатого этажа. И поломала себе часть костей, но Алексей её выходил.

Однажды, ещё не имея прописки, и поэтому, не имея российское гражданство в своём старом советском паспорте, он пытался увидеть сына, своего самого близкого, кроме сестры, кровного родственника, съездив к нему, как он ездил при социализме, в Кишинёв. Но молдавские пограничники, не видя штампик с гражданством России, его не поняли, и завернули обратно, отбив ему робкую охоту наносить визиты в Молдову. Но теперь-то у него появились деньги, и он мог посылать их Людке на сына. И этим сюрпризом он очень обрадовал Людку, которая тут же захотела этот денежный ручеёк сделать как Енисей. Денег ей всегда было мало. И своего молдавского мужа Васю она отправила в Италию на их заработки. И он там, живя в деревянном вагончике, работал как раб на галере, и старался заработать их как можно больше и прислать Людке. Но через пару лет он для неё сгинул - выучив итальянский, как раньше русский, и став там их шофёром-дальнобойщиком. И Людка очистила свою графу «семейное положение» уже и от него. И теперь она могла поговорить о деньгах с Алексеем Кадыровым, как ему помогать их сыну Артуру, фамилия которого была уже Георгиу, и даже отчество в его паспорте, было теперь Васильевич.

Когда из, ставшего моим на более, чем тридцать лет, Кишинёва я в 2003 году собрался съездить в Санкт-Петербург провести свой семинар, я сделал несколько снимков Артура, чтобы отдать их Алексею Кадырову, ибо Интернет и соцсети в то время были ещё неразвиты. Он взял эти фотографии, просмотрел их и молча спрятал в свою сумку. Мы немножко поговорили, я - о Людке и Артуре, точно зная, что мне говорить нельзя, он - немного о себе и Людке. И я отметил, что его снаружи у него было совсем мало. Весь он был у себя внутри. Тогда мне было известно только то, что он чеченец, художник и Людкин бывший, и что Артур его сын. А о чеченцах я слышал много чего пугающего, не располагающего иметь с ними любые отношения, даже на дистанции. Но Алексей Кадыров был другим чеченцем. Я много думал - в чём же главная особенность этой непонятной нации? Они никогда, как армяне, не улыбаются всем, и никогда не любуются собой, как грузины.  И понял, что каждый чеченец рождается со своим «персональным внутренним зеркалом», в котором он видит каждое своё действие, каждое своё слово, и то, настолько оно достойно уважения его самого и его народа. И если он видит в этом зеркале то своё действие, которое не достойно уважения, он скорее умрёт, чем это сделает.

Позже, в 2004 году, чтобы самому увидеть сына, Алексей пригласил Людку приехать к нему с Артуром в гости. И Людка поехала, потому, как она думала, что всё она делает правильно, ибо она всегда себя любила, правда, неуверенно. И потому всегда улыбалась виноватой улыбкой. Она и теперь так улыбается. И повезла с собой в Санкт-Петербург Артура познакомить с городом и показать Кадырову, чтобы тот увидел, кому он должен посылать свои деньги. Чтобы посылал их ещё больше. Они пробыли у Алексея 10 дней. И он увидел сына Артура, но узнал и, что он уже отец ему только генетически, и которому он нужен только деньгами. Возможно, вы скажете - так бывает, но Алексею это испортило впечатление тупым ударом в его чеченское сердце. И хотя он умел терпеть, даже когда его кусали среднеазиатские змеи, здесь он потерял весь свой оптимизм и приятность мыслей. Ибо понял, что имеет он лишь свою долгожданную легальную работу скульптора и безрадостный взгляд в будущее.

Он рассказал приехавшей Людке, что его учителя, Леонида Рябцева, которого она знала лично, так как ездила с Кадыровым к нему в Ташкент, уже нет в живых, и она видела, как он этим невыносимо страдает. Но сейчас ей загадочно и непонятно, как Алексей мог это сказать в 2004 году, если родившийся 12 мая 1936 года, заслуженный скульптор Узбекистана Леонид Рябцев умер в возрасте 79 лет не перед этим, а только одиннадцать лет спустя, в 2015 году. 
 
Через некоторое время в мастерскую «Наследие» пришёл заказ - в связи с празднованием 750-летия Кёнигсберга-Калининграда, к 1 июля 2005 года восстановить в нём Королевские ворота, которые наметили в главный символ этой годовщины. В трёх нишах этих ворот стояли безобразно безголовые статуи короля Чехии Оттокара II Пшемысла, первого короля Пруссии Фридриха I и правителя светского государства Пруссия, герцога Альбрехта Гогенцоллерна I. Под присмотром ведущего реставратора Государственного Эрмитажа Вячеслава Мозгового, мастера из «Наследие» Алексей Кадыров и Сергей Бугаев, должны были по фотографиям восстановить этим королям их аристократические головы. И надо было им торопиться, как на поезд, ибо на открытие этих Королевских Ворот приедет сам Президент Путин.

Реставрацию Королевских ворот Калининграда начали в ноябре 2004. И хотя фотографий трёх королей было много, все они были неважные. Но Алексею Кадырову и Сергею Бугаеву сказали «Надо быстрее, президент не обещанное, три года ждать не будет». И они молча выражались, но слепили по тому, что было. И в апреле 2005-го, их слепки отправили в Санкт-Петербург, и отлили из них эти фигуры. Но в конце апреля в Польше, в архиве Ольштынского музея, нашли фотографии с очень чётким изображением этих скульптур. И скульпторам сказали головы им теперь надо делать заново. А до открытия ворот остаётся всего два месяца. И такие сроки кому угодно испортят нервы. Бугаев и Мозговой сказали «можно, но без нас» и уехали домой. А у Алексея Кадырова был хоть и крепкий характер, но уставшее сердце. И у него случился такой сердечный приступ, что он попал в больницу. Но когда ему стало легче, он вернулся и сделал эту срочную работу. Фигуры отлили в Питере ещё раз и установили за день до открытия ворот. И Президента Путина короли успели встретить, глядя в его президентское лицо своими правильными восстановленными головами. Да только скульптор Алексей Кадыров вернулся в Питер, чтобы вновь попасть в больницу с невыносимо больным сердцем. Его питерские друзья пришли ему на помощь и собрали деньги на операцию на сердце, но его измученное сердце её не дождалось. Может оно не видело, для кого ему было биться дальше, и потому не обращало внимание на таблетки - но у него ещё раз случился инфаркт, и 9 октября 2005 года оно сжалось, и уже не разжалось.
 
Похоронили Алексея Кадырова не в Санкт-Петербурге, а на небольшом деревенском кладбище, под Питером. В этой деревне была дача его друга, тоже Алексея, в которой Алексей Кадыров и получил свою долгожданную Питерскую прописку. Это не совсем Питер, зато земля там сравнительно сухая. На его похоронах было много художников и все несли ему цветы. После похорон Людка вернулась в Кишинёв с чемоданами его этюдов, картин и фотографий, его дорогих альбомов и книг по искусству, с тетрадками его стихов. Ещё было много разных скульптур, но она оставила их его друзьям. Несколько его этюдов, написанных акварелью, дала она и мне. Но в моих многочисленных переездах с квартиры на квартиру они потерялись.
 .
ПОСЛЕСЛОВИЕ. Я видел, как сын Алексея Кадырова, Артур, из ребёнка сделался на моих глазах подростком. Это был добрый, старательный и послушный мальчик. Который, рядом со мною, продавал молдаванам на городских мероприятиях сувениры, сделанные Людкой. И казалось, что сумбурная личная жизнь его матери и трудности на пути чеченского отца, желавшего быть скульптором в далёком Санкт-Петербурге, его не очень трогали. Но позже оказалось, что Алексей Кадыров таки передал Артуру, со своими чеченскими генами, и их чеченское «персональное внутреннее зеркало», в котором тот увидел себя и происходившее с ним не только добрыми молдавскими, но и строгими чеченскими глазами. И его зажало в тиски, возникшего между этими взглядами, противоречия, которое требовало выбрать что-то одно и отказаться от другого. Но доброе молдавское сердце Артура не способно отказываться. Он работал вначале в оперном театре бутафором и любил и свою слабую, но амбициозную, мятущуюся мать, и своего одержимого несгибаемого отца, которого увидел за год до его смерти, и которого стал чувствовать в себе. И от этого его мозг воспалился, и в нём образовался ревматизм мозга, который сделал его инвалидом. С ним стали происходить пароксизмы хореи, которые зовут «плясками святого Витта». Периодически его охватывает безумие, и он крушит всё в их квартире. И этим он как бы наказывает всех, но, при этом, и себя. Ведь невозможно придумать человеку большее наказание, чем то, которое он находит для себя сам.