Восточный геном

1. Университет
Я встретил ее на перекрестке проспектов Вернадского и Ломоносовского, она возвращалась с занятий на физфаке, я - на биофаке МГУ. Обоим надо было в метро - на противоположной стороне Ломоносовского. Пытаясь засунуть толстенную тетрадь в сумочку, она нечаянно её уронила. Совершенно инстинктивно, я наклонился, чтобы поднять ее. Легкий майский ветер развернул страницы, и я увидел двухэтажные формулы физических уравнений. То, что это физика, моего образования хватало. У нас на факультете читался двухгодовой курс общей и ядерной физики. Однако, мое слабое увлечение физикой тут заставило почувствовать собственную ущербность. На четвертом курсе биофака такие уравнения не водились. Протянув ей раскрытую тетрадь, сострил: «Какие замечательные инопланетные письмена». Она улыбнулась: «Это всего лишь следствия из общей теории относительности и квантовой механики. К сожалению, они не поддаются интерпретации обычным интеллектом. Поэтому, навряд ли среди физиков найдется десяток, которые реально понимают их смысл. Один из них читает нам лекции, - тут она рассмеялась, - но увы, … почитателей его таланта на нашем курсе нет».
Она понравилась своей непосредственностью. Мне всегда казалось, что девушки с физфака и мехмата вообще никогда не смеются. Поэтому я их побаивался и среди них у меня не было ни одной знакомой. А тут студентка физфака весело посмеялась, да не над чем-нибудь, а над собственной непонятливостью. Меня это удивило.
- Я всего лишь генетик-криобиолог, и у нас нет такой математики, которой, как я понимаю, посвящена эта толстая тетрадь. В нашей области все проще и понятнее.
- Что такое биология я понимаю, немного догадываюсь, что такое генетика. Но сочетание генетик-криобиолог ставит меня в тупик, - заметила она.
Загорелся зеленый светофор, и мы двинулись на другую сторону Ломоносовского проспекта. По обеим сторонам по своим делам спешили жители и гости столицы, не догадываясь, что рядом с ними шествуют физик-теоретик и генетик-криобиолог. Чувствуя некоторую гордость за наши науки, я даже приосанился и гордо посмотрел на окружающих. Искоса взглянув на попутчицу, показалось, что она сейчас засмеется. Понял, что с поддержкой авторитета науки немного переборщил, и улыбнулся.
Даже стало обидно за свою науку. За то, что не могу продемонстрировать такие же многоэтажные уравнения. Возможно, в будущем генетика будет пользоваться такой же сложной математикой, которая не поддается обычному интеллекту. Но это в будущем, а попутчица нравилась мне сейчас. Надо было что-то предпринять, чтобы поднять авторитет, как генетики-криобиологии, так и мой собственный. Однако, мы уже перешли на другую сторону проспекта, и сейчас она уйдет в метро, оставив меня в состоянии разочарования за собственную нерасторопность.
Как-то скороговоркой и невпопад, я начал: «Генетика-криобиология возникла на стыке двух наук: генетики и криобиологии. Она связана с изучением и сохранением биологических материалов при экстремально низких температурах с последующим генетическим анализом». Произнес и почувствовал, что такой экскурс в науку ее определенно не заинтересует. Выручило ее чувство юмора. Она засмеялась: «Так это вы замораживаете бедных лягушек?». Я тоже улыбнулся: «Нет, пока мы разыскиваем уже замороженных мамонтов и изучаем их обеденное меню. После сессии улечу на два месяца в Якутск на практику. Там располагается Всемирное семенохранилище растений на вечной мерзлоте, а также криохранилище мамонтовой фауны. В них местные специалисты занимаются сбором и криогенным хранением тканей вымерших мамонтов и шерстистых носорогов для изучения их ДНК. Представляете, они располагают тканями животных, которые водились несколько тысяч лет назад. Вполне возможно, что в скором будущем мы сможем восстановить этих животных. И рядом с медведями в тайге будут прогуливаться мамонты».
- Это очень любопытно, но мне надо идти. Я с подругой иду в Иллюзион на фильм Висконти «Рокко и его братья». Фильм 1960 года и в обычном прокате его не увидишь.
Я воспрянул, потому что кино, особенно итальянское, было моим коньком: «Да, фильм замечательный. Очень люблю Висконти. Хотя он аристократ по происхождению, однако, привнес много интересного в неореализм. Помимо этого, у него есть роскошные исторические драмы. Например, «Леопард», кажется, 1963 года».
Она с удивлением взглянула на меня, брови приподнялись. Похоже, что не ожидала встретить в лице генетика-криобиолога знатока итальянского неореализма. Понял, что мои шансы на благоприятное впечатление рванули вверх. Теперь ей тоже не хотелось быстро расставаться.
«Послушайте, поедем со мной в Иллюзион. Там обычно перед сеансом в кассе бывает два-три билета. Кто-то не забирает бронь. Я так часто попадала на замечательные фильмы, которых не было в прокате. А вы, как я понимаю, ценитель кино. Кстати, меня зовут Лена, и я действительно учусь на физфаке. На третьем курсе». Я представился: «Никита. Студент четвертого курса биофака».
Через полчаса мы были на Котельнической набережной, где в высотке располагался Иллюзион. Там она познакомила меня со своей подругой – студенткой философского факультета. У неё было странное имя - Айра. Мы побежали к кассе, где действительно остались невыкупленные билеты от брони. А так как до сеанса оставалось десять минут, то мне повезло. Я стал обладателем кусочка бумаги, дающий право на проход в зрительный зал. Но для меня это был хотя и иллюзорный, но пропуск в будущее, в котором соседствовали генетика и физика.
Как водится, в Иллюзионе, перед сеансом выступил лектор, который очень подробно изложил принципы итальянского неореализма, а потом прошелся по всем самым значимым местам фильма. Когда я давным-давно смотрел этот фильм, мне и в голову не приходило, что в нем столько интересных мест, на которые необходимо обратить внимание. Но своей лекцией фильма он не испортил.
После сеанса втроем прошлись по набережной. Айра щебетала, что было совсем не похоже на будущего философа. Впереди у всех была весенняя сессия, поэтому разговор моих попутчиц крутился вокруг предстоящих зачетов и экзаменов. Самым спокойным был я. Мне в этой сессии повезло, все зачеты и экзамены были сданы досрочно потому что научный руководитель брала меня в Якутск, где предполагались исследования, в которых мне предстояло ассистировать.
К фильму вернулись только однажды, когда в ответ на какое-то философское замечание Айры, и чтобы блеснуть эрудицией, я заметил, что тоже итальянец Витторио Де Сика довел неореализм до философской и глубоко человеческой трагедии. Его «Похитители велосипедов» — это настоящая икона жанра. В нем история отца и сына, ищущих украденный велосипед, становится притчей о достоинстве и отчаянии. В ответ на мою несколько философскую реплику Айра смутилась. На втором курсе философского факультета до таких обобщений еще не поднимались. Выручила Лена, заметив, что в моем подходе к искусству чувствуется генетик. Я препарирую произведение искусства на составные части, демонстрируя его генотип. После этого, пришло осознание, что не стоит перегружать майский вечер заумностями и мелкими житейскими проблемами (наподобие зачетов). В результате мы весело болтали на разные темы.
Невзначай Лена обмолвилась, что я генетик-криобиолог, после чего они обе потребовали, чтобы я рассказал, чем занимается эта наука. В качестве аргумента привели довод, что студент МГУ просто обязан знать, что делается на других факультетах. Айра заметила, что за исключением мехмата, где учатся противные зазнайки. Лена рассмеялась, и я понял, что антипатия к мехмату у Айры появилась после знакомства с одним конкретным зазнайкой с этого факультета. Тем не менее, я начал лекцию, постаравшись уложить все основное в несколько предложений.
- Криобиология изучает воздействие низких температур на живые организмы, клетки и ткани. Для чего разрабатываются методы заморозки биологических объектов, позволяющие избежать их гибели. С этой целью используются так называемые криопротекторы - специальные вещества, предотвращающих образование кристаллов льда. Без них лед разрывает клетки и биоматериал гибнет. Помимо этого, прибегают к сверхбыстрому замораживанию, когда вода переходит не в кристаллический лед, а в стеклообразное аморфное состояние. Оно в гораздо меньшей степени повреждает клеточные структуры.
Мои попутчицы очень внимательно слушали лекцию, и я приободрился: «После заморозки проходит этап криостабилизации - обеспечение сохранности образцов в жидком азоте (при температуре -196°C). При такой температуре биохимические процессы практически останавливаются. Поэтому образцы живой материи могут храниться неограниченное время. Наконец, финал – это ревитализация – образцы размораживаются и возвращаются в жизнеспособное состояние с минимальными потерями».
Лена заметила, что вскоре я буду проходить практику в Якутске, занимаясь всем этим. Чтобы немного отвлечь внимание от холода и биологии, я заметил, что в физике тоже очень много интересного. «Не так много, - ответила Лена, - сейчас физика активно накапливает данные для новых качественных результатов. Эра нового Эйнштейна еще не наступила. Поэтому, судя по всему, мне придется летний месяц провести в Дубне в Объединенном Институте Ядерных Исследований, перенося результаты экспериментов на местном ускорителе в базу данных. Скучища неимоверная! Приходится записывать данные, не понимая, какие процессы они отражают».
Айре нечего было внести в наш околонаучный разговор, поэтому она больше спрашивала. «Никита, вы рассказали только о криобиологии. Но в вашей специализации упоминается еще и генетика. Сейчас генетика часто упоминается, в том числе и на нашем факультете».
Тут Лена возмутилась: «Не слишком ли научной выглядит наша прогулка. Сегодня я уже отсидела две пары на лекциях и еще две пары провела в лаборатории. Мне науки на сегодня хватит». Я ее поддержал, и пообещал к следующей встрече подготовиться и прочитать популярную лекцию о генетике. Мне показалось, что у Лены проявилось чувство ревности, из-за того, что Айра попыталась завладеть моим вниманием. Все-таки, это она привела меня в Иллюзион и поэтому может претендовать на большую часть моего внимания. Я был рад этому. Мне и самому хотелось больше общаться с Леной. 
Болтая, мы дошли до метро. Айра вышла на Спортивной, а мы с Леной поехали дальше до Университетской. Там оба вышли, она жила неподалеку, а мне надо было в общежитие в главный корпус МГУ. Однако, она не возражала, чтобы проводить. По пути к ее дому больше молчали, я смущенный от охватившего пока непонятного мне чувства к ней. Она, наверное, устала после занятий и фильма. Когда пришли, Лена сказала, что с удовольствием послушает мою лекцию по генетике завтра после занятий. У нее будет короткий день – всего три пары семинаров, после чего будет полностью свободна. Я пообещал завтра встретить ее перед входом на факультет, и мы расстались.
Уже начало темнеть. До главного корпуса МГУ, где было мое общежитие, было недалеко. Но я долго шел в сумерках мимо университетских корпусов, пытаясь понять, чем вызвано грустное состояние. Казалось, что все нормально, понравившаяся девушка сама выразила желание завтра встретиться. Значит я ей не безразличен. Это должно было вызвать радостное чувство от запланированной встречи. Тем не менее, грусть не исчезала. Перед моим взором, как наяву возник ее образ.
Лена была высокая, спортивная девушка. В разговоре она обмолвилась, что занимается плаванием. Поэтому не удивительно, что ее фигура выглядела спортивной. Она была брюнетка с длинными, слегка вьющимися волосами, ослепительно белой кожей и темными очень выразительными глазами. В ней было что-то испанское. Когда я осмеливался посмотреть на нее, она не отводила глаз, а смотрела очень открыто. Чувствовалось, что у нее очень естественное отношение к жизни, без комплексов и недосказанностей.
Подходя к главному корпусу МГУ, я немного успокоился и предстал перед своим соседом по комнате вполне умиротворённым. Мой сосед, Иван, тоже был с четвёртого курса биофака. Но у него была другая специализация. Жили мы дружно, не особенно надоедая друг другу расспросами или, наоборот рассказами. Иван быстро вскипятил чайник, и мы уселись пить чай с сушками. Потом я занялся планированием завтрашнего эксперимента, который мы задумали с моей руководительницей - Натальей Михайловной.
Она считалась ведущим генетиком-криобиологом на кафедре. Все говорили, что мне повезло с Натальей Михайловной. Действительно, все исследования, которые она планировала и проводила при моем участии, были успешные. По ним нам удалось напечатать две статьи в научных журналах. И сейчас речь шла об исследовании, которое начиналось в Москве, а продолжалось в Якутске. Я прикинул, что потребуется на завтрашний день, сделал кое-какие выписки и улегся спать. Сосед еще долго сидел под настольной лампой – готовился к зачету.
На следующий день запланированные дела в лаборатории мы начали с утра. Это была традиция, все наши встречи с Натальей Михайловной начинались обычно утром, перед первой парой. Зачастую мы проводили в лаборатории целые дни, засиживаясь допоздна, особенно, когда что-нибудь не получалось. В этот раз эксперимент не обещал особых затруднений. Основная работа предстояла в Якутске.
Когда я вошел в лабораторию, Наталья Михайловна была уже там, что-то записывая в лабораторный журнал. Оглядев меня, сострила: «Ну если Никита одел свежую рубашку, то наука может быть спокойна. Сегодня мы обречены на успех». Я смутился. Отвечать на ее острые реплики я так и не научился. Она не часто подшучивала надо мной, скорее ее шутки были покровительственными. Но на кафедре сотрудники побаивались ее за острый язык. Однажды, на день рождения кафедра подарила ей редкую по тем временам книгу «Афоризмы от Фаины Раневской» в бархатном переплете с подписями всех сотрудников. Как известно Ф. Раневская обладала острым языком и ее меткие выражения расходились по всей Москве. Наталья Михайловна была тронута и в ответной речи пообещала прикоснуться к классическому источнику. И теперь, после некоторых особенно сильных и метких острот она с чувством говорила: «Это из Раневской. Классике надо доверять». Не смотря на остроту языка, ее авторитет большой труженицы был непререкаем, и существенно перекрывал опасения сотрудников за свое реноме.
Мы уселись за стол, и я изложил план запланированного эксперимента. Внимательно выслушав и сделав несколько замечаний, она вынесла вердикт: «План толковый. Можно начинать. Все необходимое у нас, кажется, имеется. До нашего отбытия в Якутск первую часть мы выполним. Назначаю тебя ответственным. Кстати, надо выписать командировку, получить командировочные и взять билеты на самолет. Вылетаем десятого июня. К этому времени в Якутии будет не так холодно».   
2. Лена
В этот день эксперимент шел как по маслу. Мы успели провести предварительную криоконсервацию нескольких образцов клеточных культур, - эталоны для сравнения с палеоматериалом в Якутске. Работа требовала сосредоточенности — малейшая неточность в концентрации криопротектора или скорости охлаждения, и серия безнадежно испорчена. Но сегодня все ладилось, и к двум часам мы закончили, упаковали образцы в девар с жидким азотом и отнесли в криохранилище.
Я помыл руки, поправил ту самую свежую рубашку, уже немного пахнущую спиртом и пластиком, и почти бегом отправился к зданию физфака. Мозг, освободившийся от режима строгого протокола, лихорадочно перебирал темы для разговора. Нужно было создать нечто между «популярной лекцией по генетике» и обычной человеческой беседой.
Лена ждала у входа, опершись на гранитный парапет. Она была в джинсах и легком свитере, на плече висел рюкзак с учебниками. Увидев меня, улыбнулась. Эта улыбка была иной, не такой открытой, как вчера, а более сдержанной, будто оценивающей.
«Живой! — сказала она. — Боялась, что эксперимент поглотит тебя, и ты вспомнишь о нашей встрече лишь через неделю, разморозившись по какому-нибудь особому протоколу».
«Ревитализация прошла успешно, — парировал я, радуясь, что общение приняло характер вчерашней легкости. — Готов к генетическому ликбезу. Но, может, сначала куда-нибудь двинем? Солнце же».
Мы пошли в сторону Ботанического сада МГУ. Весенний воздух был сладким от цветущих яблонь и сирени — резкий контраст со стерильной атмосферой лаборатории. Я начал с главного, стараясь говорить просто, но без упрощений.
«Ты вчера интересовалась, какую часть занимает генетика в моей работе. Если криобиология — это «как» сохранить, то генетика — это «что» мы хотим сохранить и понять. Современная генетика — это уже не менделевский горох. Это чтение и запись информации. Представь, что каждый живой организм — это огромная, очень древняя и постоянно редактируемая библиотека. Криобиология дает нам возможность «законсервировать» эту библиотеку, не дав страницам рассыпаться. Чтобы потом эти страницы прочесть».
«С помощью математики?» — спросила Лена, поднимая бровь.
«С помощью секвенирования. Определения последовательности нуклеотидов в ДНК».
Лена тронула меня за руку и сказала: «Поясни это место подробнее». Ее прикосновение вдохновило меня. Теплое чувство возникло внутри и разлилось по всему телу. Захотелось вместо лекции по генетике обнять ее и заглянуть в ее темные глаза. Но вместо этого я продолжил: «Приведу простую аналогию. Вообрази, что у тебя есть книга, которая представляет собой весь геном - полный набор ДНК. В книге главы и страницы — это хромосомы. Слова — это гены - участки ДНК, несущие специфическую информацию. Например, о цвете глаз или предрасположенности к чему-либо. Буквы — это и есть те самые «буквы» ДНК: A, T, G, C (аденин, тимин, гуанин, цитозин). Вся информация в ДНК закодирована последовательностью этих четырёх «букв». Если просто посмотреть на книгу, то увидите лишь ее текст. Однако, чтобы понять его смысл, нужно прочитать последовательность букв, из которых сложены слова. Так вот, сегментирование — это и есть такое чтение, когда определяется точная последовательность «букв» A, T, G, C в выбранном участке ДНК или во всём геноме.
Лена опять тронула меня за руку: «А зачем это нужно?».
- Приведу несколько основных причин. Во-первых, поиск «опечаток» - мутаций. Сравнивая прочитанную последовательность ДНК здорового и больного человека, можно найти отличия в одной «букве». Эта «опечатка» может быть причиной наследственного заболевания. Зная особенности генома пациента, врач может подобрать лекарство, которое подействует именно на него, и избежать препаратов с тяжёлыми побочными эффектами.
- Помимо этого, сравнивая последовательности ДНК разных видов, можно понять, кто кому родственник в древе жизни. Так мы узнали, насколько близки человек и шимпанзе. Кроме того, у каждого человека последовательность ДНК уникальна. Это как штрих-код, позволяющий идентифицировать личность. И, наконец, можно прочитать геном бактерии или вируса. Это помогает понять, как патоген работает, как мутирует и создать против него вакцину или лекарство.
Я остановился: «Тебе все понятно?». При этом тронул ее руку. Судя по всему, моя интерпретация генетики ее увлекла.
- Поясни, как это делают?
- А вот дальше начинается биоинформатика. Современные технологии работают не с целой «книгой», а сразу с миллионами её маленьких копий, разорванных на короткие «абзацы». ДНК измельчают на множество мелких перекрывающихся фрагментов. И каждый фрагмент «прочитывается» параллельно, определяются его «буквы». Процесс автоматизирован и происходит в специальных приборах — секвенаторах. Затем компьютерная программа, зная, как эти фрагменты перекрываются, собирает из них полную последовательность исходной длинной молекулы ДНК. Наподобие как собирают пазл из кусочков.
- В итоге, секвенирование — это технология, которая позволяет «расшифровать» генетический код любого организма, получив точный порядок элементов (A, T, G, C) в его ДНК. Это фундамент современной биологии и медицины, превративший ДНК из загадочной молекулы в читаемую информацию, открывающую тайны здоровья, болезней и самой жизни.
- Кстати, первое полное прочтение человеческого генома заняло около 13 лет и стоило очень дорого. Сегодня это можно сделать за день-два, а стоимость сравнялась со стоимостью стандартного медицинского анализа.
- В результате мы имеем дело с гигабайтами сырых данных. Ищем в них закономерности, мутации, сравниваем геном мамонта и современного слона. Это, кстати, не так уж далеко от твоей задачи в Дубне — переносить данные с детекторов, не всегда понимая картину целиком. Мы тоже часто видим просто столбцы чисел и графики. Смысл приходит позже, после анализа и интерпретации.
Лена задумалась: «То есть, ты полагаешь, что и в моей рутинной работе есть смысл? Что эти столбики чисел потом сложат в красивую физическую теорию?».
- Без твоих столбиков не будет теории, — сказал я уверенно. — Это как без успешной криоконсервации не будет жизнеспособного материала для извлечения ДНК. Это фундамент. Не всегда зрелищный, но абсолютно необходимый.
Мы нашли скамейку в укромном уголке сада, залитом солнцем. Разговор постепенно сместился на что-то более личное. Лена рассказывала о Дубне, о своем разочаровании в некоторых аспектах большой науки, где много рутины и мало прорывов. Я говорил о Якутске, о почти мистическом чувстве, когда держишь в руках образец ткани, которой десятки тысяч лет.
- Знаешь, что меня удивляет? — сказал я, глядя на просыпающиеся почки на кусте перед нами. — Мы пытаемся воскресить прошлое, буквально вернуть к жизни вымершие виды. А вы, физики-теоретики, пытаетесь предсказать будущее Вселенной, описать ее законы от рождения до… чего? Тепловой смерти? Или чего-то другого? И тут, и там — работа с временными масштабами, невообразимыми для человеческого сознания.
И тут, и там есть место чуду, — тихо сказала Лена. — Только мы его называем по-разному. Ты — ревитализацией или синтезом. Я — решением уравнения или экспериментальным подтверждением предсказания.
Она посмотрела на меня, в ее темных глазах отражалось майское небо. «Мне кажется, что мы с тобой только что нашли точку пересечения наших наук? Некоторую общую систему координат».
«Кажется, что да, — ответил я, чувствуя, как опять нечто теплое сжимается у меня в груди. Это не было похоже на простую симпатию. Это было похоже на узнавание. Узнавание кого-то, кто говорит с тобой на одном языке, даже если словари разные. — Но это требует дополнительных исследований».
Она рассмеялась. «Эксперимент продолжается? Удивительно, но я не против».
Услышав это, я еле сдержался, чтобы не обнять и не прижать ее. Но я сдержался: «Естественно. Контрольная группа — это мы вчера, до начала диалога. А сейчас… сейчас идет сбор данных». Выдержал текст в духе научного семинара, который приняла наша встреча. Однако, все-таки с элементами выражения переживаемых чувств. 
До ее дома мы дошли медленно, растягивая последние минуты встречи. Вечер был тихим и теплым. У подъезда она повернулась ко мне.
- Значит, ты десятого июня улетаешь? А я в июле — в Дубну. Получается… .
Она не договорила. Мы оба поняли это «получается». Получался месяц. Месяц до моего отъезда, чтобы продолжить этот неожиданно начавшийся эксперимент, который, теперь я был в этом абсолютно уверен, нравился нам обоим. Месяц встреч в перерывах между сдачей ей сессии и моей подготовкой к экспедиции. Месяц прогулок по набережным, разговоров о квантовой запутанности и горизонтальном переносе генов. И вольных или невольных прикосновений. Месяц, в течение которого ее формулы начали казаться мне не инопланетными письменами, а сложной, но красивой музыкой, а мои рассказы о ДНК переставали быть для нее просто «заморозкой лягушек».
Мы не говорили о своих чувствах. Но когда наши руки соединялись или, когда мы молча смотрели на Москву-реку, чувствовалась тихая, но нарастающая душевная синхронность. Это вызывало у меня ассоциации с процессом кристаллизации в криобиологии: медленный, упорядочивающий, где каждая молекула занимает свое место, образуя новую, прочную структуру.
В последний день перед моим отъездом мы стояли на смотровой площадке неподалеку от Университета, глядя на закат над Воробьевыми горами. Я дал ей на время свою зачитанную книгу — «Двойная спираль» Джеймса Уотсона. Она мне тоненький томик — «Семь кратких уроков физики» Карло Ровелли.
«Чтобы не скучал там, среди мамонтов, — сказала она. — Там все просто и о самом главном».
«А у Уотсона непросто и не всегда прилично, — предупредил я. — Но честно».
Мы помолчали.
- Знаешь, Никита, — Лена тронула меня. — Мне кажется, у нас складывается новый тип взаимоотношений. Еще не полностью взаимосвязанные частицы, но уже не независимые системы. Что-то промежуточное. Со своей собственной, пока не описанной термодинамикой.
Она была физиком и даже личные взаимоотношения излагала на языке физики.
Я улыбнулся. Это был наш общий язык. Язык на стыке личного и научного. «Согласен. Область перекрытия волновых функций, скажем так. Пока не коллапсировала в определенное состояние». «И коллапсировать рано, — быстро сказала она. — Слишком мало данных. Нужны наблюдения в других условиях. После Якутии и Дубны».
Мы посмотрели друг на друга и поняли, что сказали вслух главное. Да, все это — после. После наших отдельных научных миссий. Это было не прощание, а прелюдия к мелодии будущего. Оба понимали, осталась лишь тонкая грань, которую оба хотели перейти, но каждый боялся сделать первый шаг. Там, после ее уничтожения должно было открыться наше будущее. Никто не знал, каким оно будет. Оно могло поглотить нас еще до нашего расставания, и тогда разлука превратилась бы в обоюдные страдания. А этого никто не хотел. Чтобы оставшиеся до встречи месяцы другой страдал от невозможности обладания тем, что уже сложилось.
Самолет в Якутск вылетал рано утром. Когда я, уже в самолете, открыл подаренную Леной книжку, на первой странице увидел надпись: «Никите — для калибровки инструментов. До скорого. Л. P.S. Мамонтов оживляй осторожнее. Физика учит, что возмущение любой системы вносит в нее необратимые изменения».
Я закрыл книгу и посмотрел в иллюминатор на уходящую вдаль взлетную полосу. Внутри крио-контейнера, стоявшего у моих ног, в жидком азоте при -196°C спали клеточные культуры и образцы тканей, ждущие своего часа. А во мне, при +36.6, пробуждалось сложное и очень живое чувство, которое пока не имело названия, но настойчиво требовало своего места в моей душе. Оно было реальным, как законы термодинамики, и хрупким, как нить ДНК, которую предстояло прочесть.
3. Якутск
В университете Якутска нас встретили как старых знакомых. Наталья Михайловна была у них частым гостем, да и к ней часто наведывались гости из Якутска. Нас устроили в гостиницу, решив, что делами займёмся завтра. На сегодняшний вечер были назначены «посиделки» в номере у Натальи Михайловны, которая захватила с собой целую сумку московских угощений. Гости тоже не сплоховали, поэтому стол в просторном гостиничном номере ломился от угощений. Но главное было не в угощениях, а в разговорах. Хозяева интересовались последними новостями, имевшими отношение к науке. Наталья Михайловна кратко, но не упуская важных деталей, рассказала о последних научных конференциях, на которых побывала. Как бы в ответ нам рассказали об обнаруженном недавно в вечной мерзлоте месте захоронения древних животных неизвестного вида. На крутом берегу отвалился большой пласт вечной мерзлоты, что дало возможность увидеть древние захоронения. Там были уже известные мамонты и шерстистые носороги. Но что удивило ученых, удалось обнаружить, как сейчас представляется, неизвестный вид животного. По меньшей мере, при первом исследовании возникла эта гипотеза. И, как уверяли хозяева, нам обязательно надо побывать в этом месте, чтобы собрать необходимые образцы для анализа. Добираться туда далековато, но само место находится рядом со стойбищем эвенков, которые предоставят на несколько дней жилье и возможность поработать.
Во время разговоров я впервые услышал про Российскую станцию Восток в Антарктиде и генетических исследованиях, которые там проводились. Среди гостей был сотрудник университета, который провел на этой станции год, и с удовольствием делился впечатлениями о тамошних исследованиях. Ледовый панцирь Антарктиды достигает в некоторых местах четырех километров. Он образовывался постепенно в течение нескольких миллионов лет, наслаиваясь год за годом. Поэтому там, как в естественном криохранилище, сохранились биоматериалы, исследование которых представляет огромный интерес. К сожалению, на станции пока не удалось организовать полноценных генетических исследований. Но, как ему известно, Академия Наук планирует отправить туда бригаду специалистов. Почему-то этот рассказ запомнился, хотя я никак не планировал связывать свою дальнейшую деятельность с Антарктидой. Наталья Михайловна сказала, что оставит меня в аспирантуре, чему я был очень рад. Правда иногда возникала мысль, что провести еще три года в общежитии не самая лучшая перспектива. Но возможность заниматься исследованиями пересиливала мои сомнения.
На следующий день началась рутинная работа в университетской лаборатории. Материал был интереснейший и это заставляло нас посвящать исследованиям весь день. На сон отводилось минимальное время. Как-то в коротком перерыве, оторвавшись на чашку чаю, Наталья Михайловна спросила: «Что ты думаешь о рассказе про станцию Восток в Антарктиде? Это, пожалуй, интереснее, чем мотаться между Москвой и Якутском. Там могут случиться действительно важные открытия». Я ответил, что тема интересная, но загадывать так далеко не могу. Пока и в наших исследованиях в Москве и Якутске для меня очень много интересного. Наталья Михайловна не стала продолжать разговор. Но, зная ее достаточно хорошо, я понял, что рассказ про Антарктиду почему-то оказался ей важен.
Через три дня с оказией, геологи обещали взять нас в свой вездеход, чтобы ехать к стойбищу эвенков для отбора биологических материалов. Добирались долго с ночевкой в тундре. Но все сложилось благополучно и вскоре мы подъехали к стойбищу. Нам выделили чум, где мы развернули походную лабораторию. Местный провожатый отвел нас к крутому обрыву, в котором до нас уже проводили раскопки работники университета. Их следы были очевидны. Указали место, которое нас интересовало больше всего. Именно там были обнаружены остатки, предположительно, неизвестного животного, пролежавшего в вечной мерзлоте вполне возможно не одну тысячу лет. Поработав на славу, собрали действительно интересный материал.
Когда мы нагруженные образцами возвращались, местные с любопытством смотрели на нас. Геологи сказали им, что мы прибыли из самой Москвы. И всем интересно было познакомиться с нами. Детишки бежали за нами толпой и что-то громко кричали на своем языке.
Подходя к чуму, обратил внимание на молодую девушку, которая стояла несколько в стороне и, казалось, игнорировала наше появление. Внешне она отличалась от местных жителей, одета была иначе. Я бы сказал элегантнее. Но и в посадке ее головы и в ее движениях чувствовалась ее порода. Хотя мы с ней не разговаривали, но одного взгляда было достаточно, чтобы отметить ее уверенность в себе.
Мы ушли в чум и занялись разборкой образцов. Внезапно, почувствовал, что мы в чуме не одни. Я обернулся, в чуме стояла та самая девушка, на которую обратил внимание. Теперь я лучше рассмотрел ее лицо. Действительно, она слабо походила на местных жителей.
Она поклонилась: «Здравствуйте». То, что прозвучало после этого, было совершенно неожиданно: «Я пришла вас предупредить, что место ваших раскопок, не простое. Оно очень плохо действует на человека. И не только на человека, на всякое животное. Именно поэтому там находится массовые захоронения животных. Но влияние этого места сохранилось и до наших дней. Очень вас прошу будьте предельно осторожны. И если почувствуете что-либо необычное в самочувствии, то прекращайте работу. Значит на вас это тоже действует».
Казалось, Наталья Михайловна, нисколько не удивилась появлению гостьи. Она подошла к ней, взяла за руку и сказала: «Пройдите, садитесь вот сюда. Сейчас Никита сделает нам чай, и мы побеседуем. Как вас зовут?».
«Аяна, — что означает «хорошая дорога». - Меня назвали в честь моей бабушки, которая была знахарем в этом поселении. Знахарем была и моя мама. И свои знания они передали мне. И хотя теперь роль знахарей изменилась, но я по традиции и по мере сил помогаю своим соплеменникам. На мне лежит большая ответственность за здоровье и благополучие этих людей, которую завещали мне предки».
Пока она говорила, Наталья Михайловна внимательно всматривалась в ее лицо.
Когда мы уселись за стол, на котором появились чайник, три чашки и банка клубничного варенья из московских запасов, Наталья Михайловна попросила: «А теперь расскажите все подробно. Это для нас крайне важно. Ведь мы не просто собираем образцы тканей древних животных, но и пытаемся понять, в каких условиях они жили. То есть представить целостную картину жизни за тысячи лет до нас».
Аяна улыбнулась: «Мы с вами по-разному смотрим на мир». После этого она сказала то, что я никак не ожидал услышать: «От меня тянется нить в прошлое, я даже не знаю, где она начинается. Но она сохранилась и дает знания, необходимые и в этом мире. Поэтому я уже знаю все, что мне необходимо для моей деятельности. Вы же пытаетесь восстановить нить времени, протянув ее от животных в мерзлоте в современный мир. И то, и другое имеет одну цель – сохранить преемственность времен. Я делаю это на духовном уровне, вы на физическом».
Наталья Михайловна поставила чашку на стол: «Аяна, вы очень верно сформулировали наши цели. Но мир многообразен и на определенной ступени развития науки, уже нет различия в духовном и физическом его аспектах. Духовное становится базисом для физического, а развитие физического в результате эволюции сказывается на духовном содержании. Поэтому наши исследования – это не только поиск физических закономерностей. Генетика – это наука, которая сможет предсказывать и духовные качества, к которым предрасположен человек. Во всяком случае так я вижу одну из ее целей».
Потом все помолчали. Аяна с большой теплотой смотрела на Наталью Михайловну. Похоже, она хотела продолжения этого разговора, но, как мне показалось, опасалась показаться собеседнице слишком назойливой.
Аяна посмотрела на свою чашку, словно пытаясь разглядеть в темной поверхности чая отражение иной реальности: «Вы говорите о духе как о чем-то, что можно описать?» — ее голос прозвучал тихо, но очень четко. — «Для моих предков дух — это дыхание тундры, голос ветра в лиственницах, память, что живет в крови. Его нельзя разложить на части, как растение для целебного отвара. Он либо есть, либо его нет. Я чувствую дух этого места — он тяжелый, беспокойный. Он не хочет, чтобы его тревожили. Ваши инструменты, ваши… пробирки… они для него как шипы. Он отзывается болью в сердце у старейшин и снами у детей. Вот уже две ночи маленькому Баяну снится один и тот же сон: огромный зверь с глазами изо льда уводит его оленей в пропасть».
Наталья Михайловна не возражала. Она отодвинула чашку и сложила руки на столе, приняв позу внимательного слушателя: «Расскажите мне про этот сон подробнее, Аяна. И про боль в сердце».
Девушка на мгновение замерла, удивленная таким поворотом.
«Вы хотите лечить симптом, а не слушать дух? Бабушка говорила, что так делают городские врачи. Они ставят диагноз бумаге, а не человеку».
- Я не врач в обычном смысле. Я генетик. Меня интересует, как эта боль и эти сны передаются. Вы сказали — знание передается вам по крови, от бабушки и матери. А что, если это не метафора? Что, если способность чувствовать «тяжесть места», как вы говорите, записана в ваших генах так же, как цвет ваших волос или разрез глаз? Что, если ваши предки, поколение за поколением жившие здесь, в этой конкретной тундре, адаптировались к ее… к ее «духу», выработав особую чувствительность? И эта чувствительность — не магия, а очень тонкая генетика, которую мы только учимся читать.
В чуме воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печке. Лицо Аяны выражало внутреннюю борьбу. Казалось, слова Натальи Михайловны одновременно оскорбляли то, во что она верила, и необъяснимо, сильно притягивали.
- Вы хотите сказать, что моя связь с предками, мои знания — это просто… строчка в каком-то вашем приборе?, — в ее голосе прозвучала обида.
- Нет, — твердо ответила Наталья Михайловна. — Я хочу сказать, что ваша связь с предками — это реальность. Самая что ни на есть физическая реальность. Их опыт, их страхи, их умение выживать в этом месте — все это оставило след не только в ваших преданиях, но и в самой структуре вашего тела, в вашей ДНК. Это называется эпигенетика. Гены могут «включаться» или «выключаться» под воздействием среды, опыта, травм… и эти изменения иногда могут передаваться по наследству. Ваша бабушка, пережившая голодную зиму, могла передать вам не только истории о ней, но и биохимическую предрасположенность иначе реагировать на холод или стресс. Вы называете это памятью предков, интуицией. Мы начинаем называть это эпигенетическим наследованием. Мы говорим на разных языках, Аяна, но, возможно, описываем одно и то же явление.
Аяна медленно выдохнула. Она подняла глаза на Наталью Михайловну, и в них уже не было обиды, а лишь глубокая, испытующая задумчивость.
- А боль в сердце у Уйгура, старейшины? И сны Баяна? Это тоже «включились гены» от того, что вы копаете землю?.
- Возможно. А возможно, это что-то иное. Что, если это место — этот обрыв — обладает какими-то уникальными физическими свойствами? Скажем, особым магнитным полем, слабыми излучениями из глубины пород, составом грунтовых вод, которые воздействуют на организм? На некоторые организмы — сильнее, на некоторые — слабее. Ваши предки за тысячелетия научились распознавать это воздействие, дали ему имя «тяжелый дух». А мы, с нашими приборами, можем лишь зафиксировать аномальные показания. Но интерпретировать их, понять их истинный смысл… без вашего знания, без вашей «нити в прошлое» мы, возможно, никогда не сможем.
Это был блестящий ход. Наталья Михайловна не отрицала опыт Аяны. Она предлагала ему новую, невиданную доселе интерпретацию. Интерпретацию, в которой знахарка и генетик оказывались не врагами, а коллегами, смотрящими на проблему с разных сторон.
- Вы говорите, наши цели похожи, — наконец сказала Аяна. — Сохранить преемственность. Вы хотите сохранить тело древнего зверя, чтобы понять его. Я хочу сохранить покой этого места, чтобы духи предков не гневались. Но если копать — духи гневаются. Как быть?
- А если мы будем копать не как грабители, а как… ученики? — осторожно предложила Наталья Михайловна. — С уважением. Зная о ваших предостережениях. Вы можете стать нашим проводником не только в тундре, но и в понимании этого места. Расскажите нам, как ваши предки общались с такими местами. Какие ритуалы, какие слова помогали? Мы не станем их повторять, если они священны для вас. Но мы сможем учесть ритм, паузы, отношение. А вы… вы сможете увидеть, что мы ищем не просто кости, а историю. Историю жизни, которая была здесь до нас. Вашу историю тоже. Ведь мамонты и носороги были соседями ваших далеких предков. Их дух, их «память», как вы говорите, тоже часть этого места.
Аяна долго молчала, глядя на пламя в очаге. Потом кивнула, скорее себе, чем нам.
- Завтра, перед тем как идти к обрыву, я проведу общение с духом места. Одна. Без вас. Я попрошу разрешения. А вы… вы можете взять образцы. Но не все. И нужно будет что-то оставить. Не ценное для вас. Ленту, нитку, щепку… что-то ваше. В знак обмена. Не грабежа. Так делала моя бабушка, когда собирала лечебные травы.
- Мы оставим, — без колебаний согласилась Наталья Михайловна. — И будем благодарны за вашу помощь.
Аяна встала. На пороге чума она обернулась.
- Наталья Михайловна, а если ваша наука… генетика… когда-нибудь действительно прочтет в генах душу человека… что вы увидите? Вы увидите там дух тундры? Дух моих предков? Или только… строчки кода?.
Генетик улыбнулась, и в ее улыбке было не торжество ученого, нашедшего интересный объект для изучения, а нечто более теплое и человечное.
- Я надеюсь, Аяна, что когда-нибудь мы научимся читать не только код, но и поэзию, которая в нем записана. А пока… я вижу, что дух тундры жив. И он смотрит на меня вашими глазами. До завтра.
Аяна кивнула и бесшумно скрылась. В чуме пахло хвоей, чаем и чем-то необъяснимым — смесью древней мерзлоты и надежды на невероятный, немыслимый диалог, который только что начался.
4. Раскопки
На следующий день утро встретило нас стелющимся по тундре ледяным туманом. Когда мы с оборудованием подошли к обрыву, Аяна была уже там, стоя неподвижно, лицом к серой стене мерзлоты, из которой торчали темные костяные останки. Руки ее были опущены вдоль тела, но пальцы слегка двигались, будто перебирая невидимые нити. Наталья Михайловна жестом остановила меня, и мы замерли в почтительном отдалении.
Прошло несколько долгих минут. Наконец Аяна обернулась. Ее лицо казалось уставшим, но глаза были спокойны. «Он недоволен, но позволяет, — тихо сказала она. — Но только сегодня. И лишь до того, как солнце коснется вершины той лиственницы». Она указала на одинокое кривое дерево на краю обрыва. — «И нужно оставить свой дар. Там, у основания». Она кивнула в сторону плоского камня, похожего на алтарь.
Наталья Михайловна молча достала из кармана маленький сверток. Это была новая, неиспользованная чашка Петри из кварцевого стекла, символ ее работы. «Это сосуд для жизни, — пояснила она, кладя сверток на камень. — Пустая чаша, готовая принять знание». Аяна внимательно посмотрела на предмет, затем на женщину-ученого, и ее губы тронула едва заметная улыбка понимания. Она кивнула.
Работа закипела с невероятной интенсивностью. Я, подчиняясь тихим, но точным указаниям Натальи Михайловны, аккуратно брал пробы грунта, льда, фрагменты мягких тканей и кости неопознанного животного. Аяна не помогала, она просто была рядом. Ходила по краю раскопа, то прикрывая глаза, то внимательно глядя под ноги. Иногда она просила остановиться, подходила к какому-то месту и, помедлив, говорила: «Здесь. Здесь его сила слабее, можно брать глубже».
Наталью Михайловну поражала эта необъяснимая уверенность. Однажды, когда я уже готов был вставить бур в промерзшую землю казалось в самом перспективном, с геологической точки зрения, месте, Аяна резко качнула головой. «Нет. Там пустота. И… горечь. Как полынь на языке». Наталья Михайловна, уже привыкшая доверять не только приборам, но и интуиции Аяне, махнула мне рукой. «Иди на три метра левее, к тому обнажению сланца». Когда бур вошел в грунт на новом месте, он почти сразу наткнулся на плотный, волокнистый объект — великолепно сохранившийся клок шерсти и фрагмент кожи. Аяна, наблюдая за этим, лишь глубоко вздохнула, как будто сбросив с плеч тяжесть.
Во время короткого перерыва мы сидели на брезенте, запивая бутерброды чаем из термоса. Туман начал рассеиваться, и сквозь рваную пелену проглядывало бледное якутское солнце. «Аяна, — начала осторожно Наталья Михайловна, — этот «дух места»… что вы чувствуете, когда мы нарушаем слои? Боль? Гнев?» Девушка отломила кусочек хлеба, долго смотрела на него. «Не так. Не боль. Это… как тишина, в которую входят громкие шаги. Тишина была полной, целой. Теперь в ней есть дыра. Ее нельзя починить, но можно… аккуратно обойти, чтобы не расширялась. Ваши шаги сейчас аккуратные. Поэтому он терпит».
-А что было здесь? Почему животные погибли массово?.
Аяна закрыла глаза, ее лицо стало сосредоточенным, отрешенным. «Не погибли. Ушли. Сделали шаг… в сторону. От великого холода, что шел из-под земли. Холод был не такой, как теперь. Он горел. Жег легкие. Они легли и… уснули, чтобы не чувствовать жжения. А дух этого холода остался. Он спит глубоко. Наши шаги — как комариный писк для спящего медведя. Но если писк назойливый, медведь может дернуться во сне».
Наталья Михайловна слушала, забыв о чае. Описание поразительно напоминало гипотезу о внезапном выбросе сероводорода или метана из геологических разломов, что могло привести к мгновенной асфиксии и последующей консервации в наступающем холоде. «Шаг в сторону» — метафора быстрой, неожиданной смерти. «Горящий холод» — ощущение удушья.
- Вы умеете слышать этот… писк? Чувствовать, когда «медведь» начинает беспокоиться? — спросила генетик, и в ее голосе не было ни капли насмешки, только глубокая профессиональная и человеческая заинтересованность. «Да. Это стучит здесь, — Аяна приложила ладонь к солнечному сплетению. — И здесь, — пальцы коснулись висков. — Это знание в крови. Как вы сказали. Оно говорит: «Осторожно. Ты в чужом сне»». Их взгляды встретились. В серых, умных глазах ученой и темных, глубоких глазах Аяны вспыхнула одна и та же мысль: они говорят об одном. Одна называет это эпигенетической памятью, адаптацией поколений к специфическому геохимическому стрессу. Другая — голосом крови, нитью, протянувшейся от нее к предкам.
К вечеру, когда тень от лиственницы легла на раскоп, работа была завершена. Образцы были упакованы и помещены в контейнеры с хладагентом. Мы молча убирали инструменты. Наталья Михайловна подошла к камню, где лежала чашка Петри. Теперь рядом с ней лежала небольшая, искусно сплетенная из конского волоса и сухой тундровой травы фигурка — стилизованное животное, похожее и на оленя, и на мамонта одновременно.
- Это для обмена, — сказала Аяна, появившись рядом. — Чтобы пустая чаша не оставалась пустой. Чтобы знание текло в обе стороны.
Наталья Михайловна бережно подняла фигурку. Она была грубой, но полной внутренней силы. Ученая, привыкшая к строгим линиям приборов, была тронута этой первобытной красотой: «Спасибо, Аяна. Это больше, чем дар. Это… мост».
- Да, — просто ответила девушка. — Мост через реку времени. Вы строите свой с одного берега, я чувствую течение с другого.
В тот вечер, после ужина, Аяна пришла снова. Но на этот раз не как вестница предостережений, а как гостья. Они сидели у печки, и Наталья Михайловна показывала ей на планшете упрощенные схемы — как выглядят клетки, что такое ДНК, как извлекают древнюю генетическую информацию. «И в этой… цепочке… может быть записано, почему я чувствую беспокойство у обрыва?» — спросила Аяна, водившая пальцем по изображению двойной спирали.
-«Не «почему», а «как», — поправила ее ученая. — Как твое тело, унаследовавшее  особенности нервной системы, обмена веществ от бесчисленных предков, живших здесь, реагирует на какие-то конкретные, но пока не измеренные нами физические поля или вещества. Мы можем найти эту «запись». А ты… ты уже читаешь ее, не зная букв. Ты — живое воплощение этого текста.
Аяна долго смотрела на мерцающий экран, отражавшийся в ее широких зрачках. «Тогда ваша наука… она похожа на шаманский дар. Только ваш бубен — этот прибор, а ваш дух-помощник — логика. Вы тоже вызываете духов, духов прошлого, из их ледяного сна. Вы тоже просите их рассказать свои истории».
Наталья Михайловна откинулась на походный стул. Эта мысль, высказанная так просто, поразила ее. Она, скептик и материалист, всю жизнь занималась именно этим — вызывала духов прошлого из небытия мерзлоты, заставляла молчавшие тысячелетия молекулы заговорить. «Да, Аяна, — тихо согласилась она. — Пожалуй, ты права. И, возможно, нам нужен проводник. Чтобы не вызвать того, с кем не справимся. Чтобы знать, какие вопросы задавать».
Между ними повисла тихая, полная взаимного уважения пауза. Человеческая близость, возникшая за сутки, была хрупкой, как ледниковая пыльца, и прочной, как уходящие в почву корни лиственницы. Они нашли общий язык не в компромиссе, а в признании глубины и ценности подходов друг друга. Наталья Михайловна увидела в Аяне не «носительницу суеверий», а хранительницу уникального эмпирического знания, тончайший инструмент, откалиброванный веками. Аяна - в ученой не «разрушительницу», а искательницу истины, которая, как и она сама, пыталась нащупать нить, связующую времена.
- Вы улетите скоро, — сказала на прощание Аяна. — Но мост останется. Если ваши приборы заговорят голосом этого места… вы пришлете мне этот голос? Чтобы я могла его понять и… перевести своему народу. Чтобы они знали, что духи прошлого не сердятся, а делятся историями.
- Обязательно, — пообещала Наталья Михайловна, и это было больше, чем обещание коллеги. Это был обет, данный единомышленнику. — Мы пришлем тебе не просто данные. Мы пришлем… рассказ.
Когда Аяна ушла, в чуме еще долго стояла особая тишина — не пустота, а насыщенность.
- Знаешь, Никита, — задумчиво произнесла Наталья Михайловна, — иногда кажется, что мы, ученые, идем вперед, освещая путь фонарем логики. Но есть люди, которые с рождения видят в этой темноте без всякого фонаря. Они не могут объяснить, как, но они видят. И наша задача — не ослепить их своим светом, а попытаться понять, что за ландшафт они различают. Потому что этот ландшафт — и есть реальность. Наша общая, цельная, неразделенная на «физическое» и «духовное» реальность.
И в эту минуту, в далекой якутской тундре, генетик из Москвы и знахарка из стойбища эвенков были ближе, чем коллеги на кафедре. Их связала та самая нить времени, которая для одной была молекулярной последовательностью, а для другой — дыханием предков. И в этой точке пересечения родилась та самая, хрупкая и одновременно прочная, духовная близость. Создавшая основу всех последующих духовных исканий ученой. 
5. Якутск
Через три дня за нами прислали вертолет и мы, собрав все свои материалы, которых набралось немало, улетели в Якутск. Аяна стояла в толпе местных и была откровенно грустна. За эти дни она подружилась с Натальей Михайловной, ей не хотелось расставаться. Возникшая между ними духовная близость была олицетворением того общего дела, которому они посвятили свои жизни. На ней оставалась ответственность за соплеменников, Наталья Михайловна улетала продолжить восстановление нити времени, протянувшейся от древности сюда, в наше время. Ведь все, чем располагало наше время базировалось на фундаменте, заложенном далекими предками. И эту нить надлежало увидеть и описать.
Возвращение в Якутск после стойбища было похоже на переход из одного измерения в другое. Здесь, в университетской лаборатории, царил стерильный порядок, гул холодильников и монотонный свет люминесцентных ламп. Таинственный «дух места», разговоры о котором велись в чуме, здесь должен был материализоваться в виде цифровых последовательностей, пиков на спектрограммах и столбцов статистических данных.
Наталью Михайловну захватила новая идея. Она решила параллельно с основным исследованием – анализом ДНК неопознанного животного – провести небольшой, почти еретический дополнительный эксперимент. С её разрешения, я аккуратно взял мазок с внутренней стороны щеки у Аяны перед отлётом.
- Негласное правило, Никита, – сказала она, упаковывая образец в специальный контейнер. – Мы никогда не секвенируем ДНК людей без их письменного согласия на все возможные исследования. У Аяны его нет. Но я беру на себя ответственность. Это будет сугубо внутренний, анонимный анализ. Мне нужно проверить гипотезу. Гипотезу об эпигенетической памяти, записанной не в мистических «нитях», а в конкретных регуляторных участках генома. Если я права, её геном может быть такой же уникальной находкой, как и геном того зверя из раскопок.
Работа закипела. Образцы тканей неизвестного животного, извлечённые из мерзлоты, требовали ювелирной подготовки. Ведь древняя ДНК была фрагментирована, загрязнена бактериальными и грибковыми последовательностями, окислена. Мы работали в помещении с чистым боксом, в костюмах, напоминающих скафандры, чтобы наша собственная ДНК не попала в пробы. Каждый шаг – лизирование клеток, выделение ДНК, её очистка, подготовка библиотек для секвенирования – занимал дни и требовал предельной концентрации.
По вечерам, выбиваясь из сил, я переписывался с Леной. Она уже сдала сессию и готовилась к отъезду в Дубну. Наши сообщения были островками тепла в этом ледяном море данных. Она присылала фотографии Москвы, залитой летним солнцем, спрашивала о «мамонтовых буднях». Я отвечал сухими отчётами о ходе работ, разбавленными попытками описать невероятную якутскую природу и встречу с Аяной. Лена реагировала с неожиданной серьёзностью: «Ты описал не конфликт науки и мифа, а их сотрудничество. Это очень редкая ситуация. Держи меня в курсе, мне все это очень интересно. И береги себя, «возмутитель систем».
Наконец, библиотеки были готовы и отправлены на высокопроизводительное секвенирование. Аппарат, похожий на большой белый куб, работал сутками, считывая миллиарды коротких последовательностей. Ожидание результатов было мучительным. Мы с Натальей Михайловной занимались рутиной: каталогизировали образцы, сверяли протоколы, писали предварительные отчёты.
Когда данные пришли, началась вторая, не менее сложная часть: биоинформатический анализ. На экранах мониторов выстраивались миллионы «ридов» – прочтённых фрагментов ДНК. Наша задача состояла в том, чтобы собрать из этого хаотичного пазла цельный геном. Как если бы из обрывков миллионов сожжённых книг попытаться склеить одну конкретную.
Сначала мы провели метагеномный анализ, чтобы отделить «сигнал» – ДНК животного – от «шума» – бактерий, почвенных микроорганизмов, современного загрязнения. Алгоритмы кластеризации выявили крупный, неопознанный кластер эукариотических последовательностей. Это и был наш «неизвестный». Важность этого открытия состояла в том, что эукариотические последовательности — это текст инструкции по созданию и управлению сложным организмом, записанный в ДНК. Этот текст невероятно длинный, сложно устроен (с кусками, которые нужно вырезать, и массой регуляторных пометок) и содержит в себе тайны здоровья, эволюции и самой жизни. Это, как если бы вы нашли диск с исходным кодом невероятно сложной, самосборной и самовоспроизводящейся программы — вот что такое эукариотический геном, а последовательности — это строки этого кода.
По мере сборки генома, сравнивая его с базами данных всех известных видов, мы начали понимать масштаб открытия. Геном не был похож ни на один из доступных. Ближайшие, но всё равно очень отдалённые родственники обнаруживались среди древних, вымерших представителей мегафауны: мамонтов, шерстистых носорогов, даже гигантских ленивцев. Но это было не просто новое животное. Это была настоящая геномная аномалия.
- Смотри, Никита, – Наталья Михайловна указывала на выведенную на экран филогенетическое древо, где ветвь нашего образца отходила от общего ствола невероятно давно, образуя длинную, изолированную линию. – Эволюционная дивергенция произошла, по предварительным оценкам, в позднем миоцене или раннем плиоцене. Это существо – реликт, «живое ископаемое» на геномном уровне, которое существовало бок о бок с мамонтами, но пошло своим, совершенно уникальным путём.
Но самое интересное было в деталях. Анализ конкретных генов выявил поразительные адаптации. Гены, связанные с метаболизмом жиров и терморегуляцией, демонстрировали уникальные варианты, не встречающиеся у других арктических млекопитающих. Были обнаружены гены, отдалённо сходные с генами, отвечающими за чувствительность к магнитному полю у некоторых птиц и рыб. И самое странное – целый кластер генов, функция которых не поддавалась однозначной интерпретации. Их белковые продукты, согласно предсказаниям алгоритмов, могли участвовать в утилизации специфических соединений, возможно, минерального происхождения.
- Они словно… питались чем-то особым из почвы или воздуха, – размышляла вслух Наталья Михайловна, вглядываясь в выведенную трёхмерную модель белка. – Или детектировали что-то. Не исключено, что Аяна права вдвойне. Её «горящий холод из-под земли»… это мог быть выброс, скажем, сероводорода. А эти существа могли иметь к нему толерантность или даже использовать его в своём метаболизме, как некоторые современные экстремофильные бактерии, живущие самых экстремальных условиях, например, в кипятке, во льдах или в безвоздушном пространстве. Их массовая гибель могла наступить, когда выброс превысил все адаптационные возможности.
В тот вечер, когда мы все ещё находились под впечатлением от предыдущих открытий, Наталья Михайловна неожиданно показала результаты анализа ДНК Аяны, над которыми работала в полной тайне, ни с кем не советуясь.
- Я решила посмотреть не на сами гены, а на их «настройки», — тихо начала она объяснение. — Эти настройки, или эпигенетические маркеры, — как карандашные пометки на полях книги. Они не меняют сам текст, но указывают, какие главы должны быть всегда под рукой, а какие — заперты на замок. Я изучала узоры метилирования — особые химические метки на ДНК.
Она сделала паузу, чтобы я осознал важность её слов.
- И вот что обнаружилось: у Аяны есть уникальные, очень сильные «блокировки» в особых участках ДНК — промоторах. Эти переключатели управляют генами, связанными с обонянием, системой вознаграждения мозга (дофаминовыми путями) и гипоталамусом — диспетчерским центром наших инстинктов и реакций на стресс. Это не ошибки в генетическом коде. Это эпигенетический след — что-то вроде шрама или, точнее, тонкой предварительной настройки, унаследованной от предков. Её нервная система изначально настроена на иной, гораздо более чуткий порог восприятия определённых сигналов окружающей среды. То, что она чувствует как «стук здесь»… это не метафора. У этого чувства, похоже, есть реальная биохимическая и нейрофизиологическая основа.
Она откинулась на спинку стула, её лицо было бледным от волнения. «Мы нашли два неизвестных генома, Никита. Один – в мёрзлой плоти зверя, который видел мир, радикально отличный от нашего. Другой – в живой девушке, которая до сих пор чувствует эхо того мира. И они, возможно, говорят об одной и той же катастрофе, об одном и том месте. Наука и миф сошлись не в абстракции, а в конкретных молекулярных последовательностях. Мы только что расшифровали первые буквы их общего языка».
В ту ночь я долго не мог уснуть. Перед глазами стояли то ветвящиеся деревья филогенеза на мониторе, то тёмные глаза Аяны, то улыбка Лены. Я взял телефон и написал ей длинное сообщение, не техническое, а человеческое. О том, что совершенное в Якутии открытие – это не просто статья в научном журнале. Это ощущение, как будто прикоснулся к самой ткани времени, к забытому сну планеты. И что это одновременно и потрясающе, и страшно.
Она ответила почти мгновенно, хотя в Москве была глубокая ночь: «Ты описал состояние, близкое к тому, что физики испытывают, когда их уравнения вдруг предсказывают существование новой элементарной частицы. Это момент, когда модель мира трещит и расширяется. Горжусь тобой. И немного завидую. В Дубне я пока только складываю кирпичики, а ты нашёл целый забытый город. Береги его и … себя. Скоро увидимся».
Я закрыл глаза, и мне почудился далёкий звук – словно дыхание спящего в мерзлоте зверя, откликающегося на тихий писк наших приборов. Мы его разбудили. Теперь предстояло самое сложное – понять, о чём он пытается нам рассказать.
6. Подведение итогов 
Наша командировка подходила к концу. Скоро — Москва. При мысли о столице в груди теплилось что-то светлое, родное, но почти сразу накатывала тревога — холодная и тоскливая. Как мы встретимся с Леной? Осталось ли между нами то понимание, что зародилось в последние дни перед отъездом, или всё растаяло, как дым?
В один из последних вечеров нашей командировки мы с Натальей Михайловной сидели за чаем, пользуясь короткой паузой между занятиями. За окном светило солнце, заливая комнату янтарным светом. Вдруг она отложила чашку и посмотрела на меня внимательно, почти строго.
— Пора подводить итоги, — сказала она тихо. — В Москве придётся писать отчёты и поговорить, как следует, возможно, и не удастся. Но я хочу побеседовать не об отчёте. О главном. Исследования генома Аяны мы никому не покажем. Это слишком… хрупко и неопределенно. Я сама ещё не понимаю, что там можно выносить на свет, а что должно остаться в тени. Но обсудить — необходимо. Чтобы картина сложилась более-менее полно.
Она помолчала, глядя куда-то мимо меня, будто собираясь с мыслями.
— Наше открытие… Оно не просто новые страницы в учебнике. Это — трещины в самом фундаменте того, как мы понимаем себя. И из этих трещин сочится свет… другого древнего мира. Мы вскрыли то, о чём наука лишь догадывалась, и облекли догадки в плоть и кровь — в цепочки нуклеотидов. Давай посмотрим на это с той высоты, на которую нам удалось забраться.
После этого, как и подобает ученой, она по пунктам изложила самые главные положения наших результатов. Я сидел, внимая ей потому что понимал, то, что говорит Наталья Михайловна не написано в учебниках. Это живая наука, совершающая на моих глазах скачок в еще не изведенное. В том числе в прошлое, чтобы вывести следствия для настоящего. Следствия, которые можно будет использовать для объяснения фактов, которые сейчас представляются чудесами или вообще отвергаются как невозможные.
- Первое, с чего хочу начать - это память, которая в крови. Мы всегда считали геном чертежом. Жёстким и неизменным. Вопреки ожиданиям, он оказался дневником. Старым, потрёпанным, испещрённым карандашными пометками — страхами, болью, опытом предков. Эпигенетические метки — словно шрамы от давних ран — передаются дальше. То, что мы увидели у Аяны… Это же отголосок целой исчезнувшей жизни. Травма народа, адаптация к миру, которого больше нет — к тому самому «горящему холоду». Это не растворилось и не исчезло. Это записано на молекулярном уровне. И вопрос теперь стоит совершенно определенно: где кончается психика одного человека и начинается память поколений? Её «стук» — может, и не галлюцинация. Возможно, это древний детектор, настолько тонкий, что его антенной стала вся нервная система. И эта нервная система сформировалась в результате эволюции в нашем современнике. Ну не чудо ли?
- Следующее, что мы уяснили – теперь катастрофа отражается в двух зеркалах. Первым мы нашли её след в мёрзлой плоти древнего существа. И — вот парадокс — тот же след я вижу в живой девушке, нашей современнице. Два абсолютно разных метода, два независимых языка — палеогеномика и эпигенетика — рассказывают одну и ту же историю. Это не совпадение. Это доказательство. И оно настораживает своей убедительностью. Наука впервые держит в руках не намёки, а прямые доказательства: глобальная катастрофа отпечаталась не только в камне, но и в самой биологии выживших. Следовательно, те же геологические катаклизмы отражаются на генетическом уровне. Зачем? Вполне возможно, чтобы запечатлеть опыт предков и дать возможность потомкам пережить аналогичные потрясения. С этим предстоит еще разбираться и разбираться. Но необходимый для этого материал у нас руках. 
- Третий факт выглядит совершенное революционно. Следует признать, что эволюция пошла не туда. Древо жизни, которое мы восстановили по ДНК того существа… оно не просто ветвится. В нём есть призрачная, тупиковая ветвь. В результате имеем существо, не оставившее потомков, но генетически близкое к нашим предкам. Это говорит о мире с другими правилами. Мы представляем эволюция как прямую дорогу к прогрессу. Это заблуждение современного человека, который возомнил себя стоящим на вершине. На самом деле эволюция — как слепой экспериментатор. Она создаёт совершенные для своих условий формы, а потом стирает их катастрофой. Мы не вершина. Мы — наследники стёртого мира.
- Наконец, мы должны оценить цену нашего любопытства с позиций гуманизма. Это, наверное, главное. В процессе исследований мы разбудили не зверя, а знание. Знание о том, что в другом человеке живёт чужая, древняя реальность. Что нам теперь делать с этим? Как смотреть в глаза Аяне, зная, что её ощущения имеют молекулярное обоснование? Не превращаем ли мы её из личности в артефакт? В живое доказательство? Где та грань, когда интерес к уникальности превращается в поиск патологии? Когда изучение различий начинает звучать как диагноз? Это уже не вопросы науки. Это вопросы совести.
Она умолкла. В комнате стояла тишина, густая и звонкая. До меня теперь окончательно дошло, что наше открытие — это прецедент. Оно трещина в картине мира. Прошлое не умерло. Оно дышит в химических метках на нашей ДНК и стучится к нам в ощущения. И теперь самое трудное — не просто анализировать, а научиться слушать. Слушать этот тихий, настойчивый стук из-под толщи льдов и веков. И не разбить при этом хрупкий сосуд, в котором он отозвался, — живую человеческую душу. Мы расшифровали не язык. Только алфавит. Формулировка грамматика той древней боли и памяти — ещё впереди.
Я сидел, ошеломлённый. До таких обобщений мне самому было не дотянуться. Хотя я был рядом во всех опытах, видел все графики и данные. Здесь требовался иной масштаб — тот сплав научного опыта и житейской мудрости, которым обладала лишь Наталья Михайловна.

7. Москва
В середине августа мы были уже в Москве. На оставшиеся до сентября пару недель Наталья Михайловна улетела в Севастополь. Как она говорила, самый любимый город после Москвы. Я позвонил Лене, но она была еще в Дубне, должна была приехать через неделю. Поэтому решил съездить в Орел к родителям, с которыми не виделся с начала года. Они меня ждали с нетерпением. Посыпались вопросы о том о сём, хотя я регулярно звонил им. Даже прислал несколько видео из якутской командировки. Встретился с друзьями, они тоже учились в разных университетах. Как водится, поделились различными случаями из собственной студенческой жизни. Как-то на улице встретил Люсю, которая упрекнула меня, что не звоню. Сослался на занятость, что было откровенной ложью. Еще год назад наша встреча была бы более бурной. В то время, нам обоим казалось, что мы идеально подходим друг другу. Она училась в музыкальном училище, была красивая, несколько экзальтированной, как и полагалось пианистке.
Близость между нами возникла очень естественно, была бурной и продолжалась все каникулы. Я в это время закончил второй курс биофака, она третий курс музыкального училища. Потом она несколько раз приезжала в Москву, говорила, что не может существовать долго одна вдали. Потом внезапно перестала писать и звонить. На мои расспросы, что происходит, прямо ответила, что считает себя обузой для моей научной работы. Что генетика для меня гораздо важнее наших отношений. Поэтому решила полностью отдаться музыке. Получилось крайне глупо, как-то по-книжному. Но я решил выдержать характер и тоже перестал ей звонить. Так прошел год, воспоминания о наших отношения с Люсей полностью поблекли и уже никак не отзывались в моей душе. После этого встретил Лену. Память о Люсе, конечно сохранилась, но как-то на втором плане. И тут эта встреча. Раньше, при встрече с ней я чувствовал необъяснимое и очень сильное влечение, а тут – пустота. Так мы и разошлись, отделавшись дежурными фразами. Ощущение было довольно скверное. Пожалуй, эта встреча заставила меня понять, что за отношения между мужчиной и женщиной ответственны оба. И когда возникает холодок у одного, пусть даже по самому незначительному поводу, он может вызвать настоящий холод у другого. И с ним он может не совладать.
Через неделю вернулся в Москву. Позвонил Лене. Она была дома. Договорились, что сегодня вечером встретимся у ее дома на Университетском проспекте. Когда увидел ее, тревога на сердце исчезла. Ее глаза сказали, что она тоже ждала этой встречи. Пошли вдоль Университетского проспекта, дошли до смотровой площадки. И все время говорили. Она засыпала меня вопросами о якутских исследованиях. А когда я умолкал, рассказывала о Дубне, о своих экспериментах, вернее об экспериментах, в которых она, наравне с другими, принимала участие. Рассказывала, какие это смешные люди – физики, как они носятся со своими данными, которые считывают с разных приборов. Что среди них был даже один принц – негр из африканской страны. Вполне образованный, получивший образованием в Англии. Но он принц и после смерти отца должен будет управлять своей страной. А ему очень хочется заниматься физикой.
Мы спустились на набережную и пошли в обратном направлении, к ее дому. Начинало смеркаться. Она взяла меня под руку, сказала, что озябла. Так мы и шли, я, прижав ее руку, она, чуть наклонив голову к моему плечу. Теперь больше молчали. Мне была приятно ее присутствие рядом. Опасения, что наша встреча будет не такой, как я ожидал, исчезли. Дошли до ее дома. Стояли в тени дерева у ее подъезда. Я притянул ее к себе и прикоснулся губами к ее лицу. Она обняла меня и прошептала: «Я так ждала этого. Ничего не могу с собой поделать. Все время я думала только о тебе и об этих данных с ускорителя. Похоже, что из-за этих размышлений я похудела, - тут она рассмеялась. – Ты же не дашь мне зачахнуть?».
- Я очень опасался, что ты окажешься другой, не такой, как прежде.
Она опять рассмеялась: «Пока я увлечена генетиком, который рассказывает о таких чудных открытиях, можешь быть спокоен».
Сделал вид, что обиделся: «Тебя что же привлекают только мои рассказы о генетике?».
- Ну что ты! Ты так славно рассказываешь и об итальянском кино.
Я понял, что она надо мной смеется и сильнее прижал к себе. Наши губы соединились и это был самый длинный поцелуй за все время нашего знакомства. Я почувствовал, что ей очень хочется прижиматься, и не отпускал ее. Она не пыталась освободиться. Мы не заметили, как пролетело время. Уже совсем стемнело.
«Мне пора. Родители волнуются. Кстати, если ты с ними познакомишься, им будет спокойнее».
Наши встречи стали регулярными. После каждой из них с объятиями, поцелуями и признаниями я уходил с кружащейся головой. И хотя до моего общежития было недалеко, шел долго, погруженный в оставшиеся от встречи переживания. А переживания были очень сильны. Мы оба понимали, что все должно разрешиться естественным образом. Но оба не торопили события. Лена - потому что понимала, что физическая близость свяжет нас навсегда, и прекратить эту связь будет невозможно. Я, хотя и безумно желал близости, старался сдерживаться, полагая, что все разрешится естественно.
Все и разрешилось очень естественно, потому что оба ждали этого и искали такую возможность. И хотя не пытались ее искусственно создать, она представилась. После этого оба поняли, что каждый нашел ту половину, с которой смело может смотреть в будущее. Строили планы, где и как будем жить. Сколько у нас будет детей. Одним словом, два счастливых человека делились друг с другом своим счастьем, возникшим от обладания другим, ставшим самым близким. Родители Лены понимали, что ее дочь нашла счастье и поощряли наши отношения. Я стал желанным гостем у них дома. Казалось все идет самым лучшим образом. Мы планировали пожениться после моего окончания университета и поступления в аспирантуру. Мне, как аспиранту, полагалась отдельная комната в общежитии, и на первое время решили, что Лена будет жить у меня. Потом что-нибудь придумаем.
8. Станция Восток   
Однажды, когда я спозаранку пришел в лабораторию, Наталья Михайловна сидела перед чашкой чая и читала какой-то документ. Она подняла на меня глаза: «Ну вот и дождались. Нас приглашают в Антарктиду на станцию Восток для проведения генетических исследований». Я опешил, не ожидал такого активного начала, казалось бы, обычного дня: «Я не совсем понял, какая Антарктида, какая станция. У нас тут работы непочатый край, на несколько лет вперед».
Наталья Михайловна рассмеялась: «Интересы Родины важнее наших чашек Петри. Садись и слушай. Помнишь в Якутске один из сотрудников университета рассказывал о своей командировке в Антарктиду. Что там никак не могут наладить генетические исследования. Похоже, что у них там действительно произошло что-то из ряда вон. Поинтереснее всего, что мы обнаружили в Якутске. Вполне возможно опять ломающее фундамент науки. Хотя якутские результаты заставили меня совершенно переосмыслить все, чем до этого занималась. Теперь на кафедру пришло письмо из Академии Наук. Требуют срочно командировать в Антарктиду бригаду генетиков-криптобиологов. Причем письмо с грифом «Для служебного пользования». Мне под роспись дал его заведующий кафедрой. Ждет моих предложений. Но я понимаю, что вопрос почти решенный и мне предстоит лететь. Весь вопрос, кто будет в составе бригады, которую требует отправить Академия Наук. Я предполагала, что это будешь ты. Но глядя на твое необычно счастливое выражение лица, которое зачем-то сменило прежнее умное выражение, у меня возникли определенные сомнения».
Я ошарашенно смотрел на нее: «А есть ли какие-нибудь детали, чтобы понять, что там действительно произошло?».
- Детали следующего характера. Рядом со станцией Восток пробурили скважину. Бурить ее начали давно, постоянно извлекая керны льда с биоматериалом. Наконец добурились до края ледяного покрова, но упёрлись не в материковый грунт, а в обширное и достаточно глубокое озеро, которое тоже назвали «Восток». Это озеро представляет собой огромную консервную банку, из него нет выхода. По некоторым оценкам ему от 15 до 25 миллиона лет. Здесь в кромешной темноте и при низкой температуре были обнаружены живые существа, сохранившиеся с древних времен. Хотя в озере условия, аналогичные внеземным: давление около 300- 400 атмосфер, постоянная температура -3оС. Но вода не замерзает из-за давления и тепла земных недр. Представь – полнейшая темнота и потенциально высокая концентрация кислорода и других газов, высвобождаемых из тающего льда. Такие условия считаются аналогом сред на ледяных спутниках планет-гигантов (например, Европы у Юпитера или Энцелады у Сатурна).
- Хотя материалы на месте были исследованы достаточно поверхностно, но результаты почему-то сразу засекретили. Вести их в Москву опасаются по причине возможных утечек. Поэтому им нужны генетики там, чтобы провести исследование в режиме абсолютной секретности. Очень похоже, что результаты этих исследований имеют государственное значение.
В этот же день нас с Натальей Михайловной вызвал к себе заведующий кафедрой. У него в кабинете были еще двое солидных мужчин, по осанке которых было понятно, что они предпочитают военную форму штатскому костюму. Тот, который был старше, представился: полковник Семенов, помоложе – капитан Свиридов. Как мы поняли они представляли органы государственной безопасности. Когда представление завершилось, заведующий кафедрой спросил: «Наталья Михайловна, вы успели ознакомиться с теми документами? Что вы думаете по этому поводу?».
- Пока слишком мало данных, чтобы предлагать что-то конкретное. Но, если я правильно понимаю, речь идет о научном открытии, которое имеет государственное значение.
- Я немного поясню, в чем суть проблемы, - вступил в разговор полковник. – Когда добурились до озера, то в керне льда возрастом около миллиона лет, полностью изолированного от земной биосферы, нашли удивительные фрагменты биополимеров. Первичный анализ биоматериалов шокирует: их структура напоминает ДНК, но с экзотической азотистой базой и шестиспиральной архитектурой. Это неземной геном, хотя и использует сходный принцип кодирования информации. Есть и еще несколько особенностей, но для начала разговора сказанного достаточно. Пока о полученных результатах не знает никто, кроме очень узкого круга доверенных лиц. Но если об этом станет известно американцам, которые обитают поблизости, то дело может принять самый неожиданный оборот. Пентагон спит и видит, как поставить генетику на службу военщине. Поэтому нам крайне важно понять, какие следствия можно получить из найденных результатов.
Наталья Михайловна удивленно посмотрела на полковника: «Во-первых, позвольте выразить удивление, что наши компетентные органы обладают такими глубокими познаниями. Во-вторых, то что вы говорите, скорее, научная фантазия, нежели реальность. И если бы об этом мне сказал кто-нибудь другой, я не поверила бы. Но авторитет вашей организации не дает мне права усомниться в истинности сказанного».
Полковник улыбнулся: «Хорошо бы нам подружиться. Тогда я смог бы пригласить вас с Никитой в наши лаборатории. И вы увидели бы, что там тоже ведутся очень интересные исследования».
Наталья Михайловна продолжила: «Теперь мне совершенно очевидно, что эти исследования необходимо продолжить. Потому что даже из того немного, что я услышала, можно сделать вывод о непредсказуемости последствий, если материалы попадут в недобросовестные руки. Поэтому, мне кажется, что я могла бы полететь в Антарктиду».
При этих словах, заведующий кафедрой, как мне показалось, с облегчением выдохнул. «Никита, а ты готов полететь вместе со своей руководительницей?». От этого вопроса что-то в моей груди защемило. На меня смотрело три пары глаз, выражение которых не оставляло сомнений, что они ожидают услышать утвердительный ответ. Только Наталья Михайловна смотрела на меня с пониманием. Увидев мое замешательство, она сказала: «Давайте дадим Никите подумать до завтра. Со своей стороны скажу, что не мечтала бы о другом помощнике».
Обсудив еще немного положение дел, разошлись. Самолет должен лететь на станцию Восток через три дня.
С тяжелым сердцем я встретился с Леной этим вечером. Мы сидели в ее комнате, и я рассказывал о том, что произошло сегодня. Она внимательно слушала. Потом сказала: «Хорошо, что это случилось сегодня. Я тоже хотела сегодня сказать тебе что-то важное. Но сроки терпят, расскажу после твоего возвращения. Ведь ты полетишь не более, чем на месяц?».
Спросил: «Так ты не возражаешь, чтобы я полетел в Антарктиду?», - несколько удивленный той легкости, с которой она приняла решение. Я даже не обратил внимание на ее слова о чем-то важном, что она хотела мне сказать сегодня. Так велико было мое удивление.
- Ну что ты. Я не осмелилась бы стоять между тобой и наукой, которой ты посвятил свою жизнь.
После этого пошутила: «А я за это время займусь учебой. А то в последнее время ты заставил меня позабыть все мои студенческие обязанности. И я буду гордиться: мой муж полярный исследователь. Только умоляю, будь осторожен с этими твоими инопланетными генами. Ты мне очень нужен, особенно сейчас».
В это время пришла ее мать, и я не успел спросить почему именно сейчас я ей очень нужен. Нас позвали на кухню, где ее мать приготовила небольшое угощение. На сердце было легко и на душе как-то очень тепло. Поэтому, не дожидаясь завтрашнего дня, я позвонил Наталье Михайловне и сказал, что согласен сопровождать ее в командировке. Она, как всегда в ответственные моменты ответила шуткой. Из чего я понял, что она тоже рада, что я полечу с ней.
9. Антарктида
Самолет в Антарктиду отправлялся с военного аэродрома в Подмосковье. Сюда нас доставил полковник Семенов, по дороге давая последние инструкции. Особо он обратил внимание, что в любом случае, при возникновении нештатных ситуаций нам следует обращаться непосредственно к начальнику станции. Это полярник со стажем и очень хороший человек. Он получил все инструкции, а также просьбу способствовать всем нашим исследованиям. Особо надо быть осмотрительными при знакомстве с иностранными коллегами. Помимо этого, не стоит афишировать нашу достаточно редкую специальность – генетика-криобиологии, чтобы не привлекать внимание к проблематике нашей работы. Следует придумать что-нибудь совершенно нейтральное. Мы с Натальей Михайловной переглянулись. Совершенно не ожидали, что наша работа будет вестись под грифом «Секретно».
Когда мы прибыли на аэродром в наш самолет загружали остатки оборудования, которое предназначалось для наших исследований. Из пассажиров в салоне было двое молодых ребят – техников-наладчиков всего нашего оборудования. Как я понял, их прикомандировала контора полковника Семенова. Оба были вполне сдержаны и немногословны. Мы познакомились. Одного звали Иван, другого – Максим. О своих званиях не распространялись. 
Летели долго с посадкой на дозаправку в Африке. В местном аэропорту купили забавные сувениры. Я – маску какого-то божка, Наталья Михайловна – куклу-негритянку. Как она сказала – племяннице. Своих детей у нее не было. Я никогда не интересовался ее семейным положением, этих тем мы вовсе не касались в нашей работе. Поэтому для меня было несколько удивительно, что у нее есть близкие дети, которым она может покупать подарки. Впрочем, иногда ловил себя на мысли, что порой она обращалась со мной как с ребенком. Правда уже как со взрослым ребенком.
Погрузились опять в самолет и полетели уже прямиком на станцию. На станции все были очень гостеприимны. Нас сразу же представили начальнику станции, который пригласил всех четверых посетить сегодняшний торжественный ужин в честь нашего прибытия. Обстановка, окружавшая нас в этот день, напомнила как нас встречали в Якутске. Такие же открытые и дружелюбные лица. Иван и Максим никому не доверили разгрузку оборудования, которое перенесли в отдельно стоящий домик – нашу лабораторию на время командировки. К дому была пристройка из четырех уютных комнат и достаточно просторной кухни. Это было наше жилье. Вечером за общим ужином начальник экспедиции представил нас свободному от службы персоналу. Остальные находились на дежурстве. С ними мы познакомились впоследствии. Нас представили, как биологов, прилетевших для исследования флоры и фауны озера Восточное.
На следующий день началась активная работа. Во-первых, надо было распаковать и наладить все привезенное оборудование. Это делали Иван и Максим, я был у них, что говорится на подхвате: подай, принеси. Одновременно Наталья Михайловна диктовала, какие параметры надо выставить на приборах, чтобы исследования были эффективными. Увлеклись и не заметили, как прошло время обеда. К вечеру с оборудованием закончили, и мы вчетвером, проголодавшиеся пошли в столовую. Там встретили начальника станции, который сказал, что на днях на станцию прибывает иностранная делегация. Цель делегации не особенно ясна, поэтому он просит меня и особенно Наталью Михайловну в это время без крайней необходимости не выходить из лаборатории. Вполне возможно, что Наталью Михайловну может узнать кто-нибудь из иностранцев, потому что она часто выступает на международных конференциях. И ему не хотелось бы, чтобы до определенного момента международная общественность узнала, что на станцию прибыли генетики-криобиологи. Это наверняка вызовет нездоровый интерес. Вместо нас на встрече пусть побывают Иван и Максим или только один из них. Я понял, что он что-то не договаривает, и ситуация с посещением иностранцев не такая простая.
Первые же исследования таинственного биоматериала, помещенного в анализатор, преподнесли сенсацию. Внутри таилась нить жизни, удивительно знакомая и в то же время абсолютно чужая. Она напоминала нашу собственную, земную ДНК — ту самую изящную спираль, в которой записаны все секреты биологии. Но это была лишь слабая аналогия, словно эхо из иной реальности.
Образец содержал молекулярную структуру, которая не оставляла сомнений: это был аналог ДНК - краеугольный камень биологии. Но аналог, прошедший через тысячелетия эволюции в ином мире. Вместо изящной винтовой лестницы, которую представляет собой земная ДНК, эта конструкция напоминала сложный шестигранный кабель, где шесть цепей были прочно сшиты в единое целое. Такая архитектура предполагала невиданную стабильность и емкость генетических данных.
«Строительные блоки» этой спирали тоже отличались. В основе земной жизни лежат четыре азотистых основания — стандартный набор для всех живых существ планеты. Здесь же обнаружились их экзотические аналоги, возможные лишь в условиях с другой химией, давлением, температурой. Чужой, инопланетный «шрифт», из которого составлялись тексты внеземной цивилизации.
Однако главное открытие заключалось не в этих различиях, а в фундаментальном сходстве. Несмотря на внеземную форму и чужеродный алфавит, молекула использовала тот же гениальный принцип, что и на Земле. Она была цифровым носителем. Последовательность ее незнакомых «букв» хранила информацию, которая могла считываться, копироваться и, в конечном счете, воплощаться в конкретные структуры и процессы. Тем самым мы обнаружили, что жизнь — это не случайный земной эксперимент, а, возможно, универсальный закон природы. Просто законы эти допускают множество вариантов исполнения. И мы нашли один из таких вариантов, и он был написан на языке, который только предстояло расшифровать.
Было удивительно, что вместо двух переплетенных лент, эта молекула сплетала в сложном танце целых шесть сверкающих цепочек. Они обвивали друг друга, создавая прочную и невероятно вместительную конструкцию. И там, где в нашем генетическом коде стоят привычные «буквы» — аденин, гуанин, цитозин, тимин — здесь красовались совершенно иные знаки. Незнакомые азотистые основания, структура которых возникла в условиях, непохожих на земные. Чужой алфавит, составленный по неизвестным правилам.
После этого открытия, в лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом процессоров. Мы смотрели на очевидное доказательство того, что перед нами был инопланетный геном. Его физическая форма была чуждой и неожиданной: тройная лестница, закрученная в плотный супервиток, способный хранить информации в разы больше, чем наша скромная двойная спираль. Его «алфавит» состоял из непривычных соединений азота, которые, вероятно, были стабильны в атмосфере той далекой колыбели.
И всё же за этой неземной экзотикой угадывался универсальный, великий принцип. Этот шестигранный кристалл жизни тоже был книгой. Его спирали тоже несли в себе послание, инструкцию по сборке и функционированию организма. Инородный код, записанный на неизвестном языке, но говорящий, в сущности, о том же: о хранении, передаче и воплощении информации. Вселенная, оказывается, выбрала не единственный путь для создания живого, но, похоже, она придерживается одних и тех же фундаментальных идей. Мы нашли не просто молекулу — мы нашли зеркало, в котором отразился иной, но в чём-то родственный разум мироздания.
Сам дух этой молекулы был знаком до боли. Знакомые принцип комплементарности: одна цепь определяла строение другой; принцип кодирования: последовательность «букв» несла в себе смысл, команды биохимической закономерности. Это был другой способ писать книгу жизни — на иной бумаге, другими чернилами, другим почерком. Но книга оставалась книгой. Вселенная, судя по всему, обожает этот жанр создания загадочных произведений.
Мы назвали открытую молекулу «восточным геномом».
Я и Наталья Михайловна смотрели на открытие как завороженные. Это было нечто совершенно необычное. Однако, после результатов, полученных в Якутии, мы уже были готовы к тому, что философия исследований в любой момент может измениться.
Начались активные исследования восточного генома. Мы сутками не вылезали из лаборатории, пытаясь понять какие же следствия можно извлечь из этого.
И вот свершилось — в самой сердцевине восточного генома открылась небывалая картина. Мы обнаружили не просто гены, а целые биологические механизмы невиданной силы. Одни работали как вселенские курьеры, с непостижимой ловкостью перенося целые блоки наследственного кода между видами. Другие бережно хранили ключи от молодости клеток, а третьи — словно талантливый скульптор — лепили и перестраивали саму ткань сознания, наделяя разум невероятной гибкостью. Этот геном — не захватчик, он дремлет. Но стоит его встроить в земную плоть, как он способен перекроить живое существо до неузнаваемости. То, что мы увидели, было чистой фантастикой, явью из будущего.
Как-то вечером после напряженной работы, Наталья Михайловна сказала: «Не хочу быть пророчицей, но, кажется, мы открыли шанс спасения для человечества. Наверное, следует признать, что человечество находится в эволюционном тупике с его глупостью и болезнями. Генная терапия на основе этого кода сможет искоренить наследственные заболевания, усилить интеллект, дать иммунитет к радиации и, возможно, даже к старению. Но это пока фантазии усталой и не слишком молодой женщины. Не обращай на это внимание».
Но ее слова запали мне в душу. Как тогда в Якутске, когда она подводила итоги нашей командировки. Но здесь все выглядело значительно серьезнее. Теперь стало понятно, почему наши исследования засекретили, и предпочли провести их здесь, а не в Москве. Утечка данных, которыми мы располагали, реально могла привести к непредсказуемым последствиям.
Погрузившись в самую суть исследования, мы совершили ошеломляющее открытие. Оказалось, что скрытая сила восточного генома таится в его удивительной способности главенствовать и перестраивать всё вокруг себя. Если прикоснуться к этой силе, то организм-приемник преобразится не слегка — его саму природу, саму программу жизни можно будет переписать заново. Результатом станет не просто улучшенный человек. Это будет иное существо — Homo Novus, человек новый. Его сознание станет загадкой, а возможно, он обретёт единый разум со своими собратьями, превратившись в непостижимый сверхорганизм. Если одного человека можно считать ячейкой разума, то новые люди смогут объединяться в единую сеть для решения сложных задач. Это как Интернет, но каждый узел такой сети – разумное, мыслящее существо. И обмен данными между ними будет осуществляться с невероятной скоростью.
10. Якутск – Антарктида
Казалось бы, что восточный геном никак не мог сравниваться со всем тем, чем располагала генетика. Однако, Наталья Михайловна объяснила, что это не так. По ее мнению, анализ наших результатов, полученных в Якутии, следовало рассматривать как теоретический и философский фундамент для понимания явившейся нам сенсации. По ее мнению, открытие «восточного генома» в Антарктиде — это не отдельное событие, а прямое продолжение и грандиозное расширение тех принципов, которые удалось сформулировать после Якутии. Усадив меня перед собой, она очень подробно изложила все по пунктам, еще раз продемонстрировав, что она не только ученый-генетик, но и обладает мощным философским видением современного состояния науки.
Первый вывод она озаглавила, как «Память, записанная в коде: от эпигенетики к инопланетной генетике». Напомнила мне, что первый итог был сформулирован, как «Память, которая в крови». У Аяны обнаружены уникальные эпигенетические маркеры — «шрамы» или «настройки», унаследованные от предков, которые позволяют ей чувствовать «дух места». Это доказывает, что опыт и травмы поколений могут записываться не в мифах, а в молекулярных «пометках на полях» ДНК. В свою очередь, в Антарктиде восточный геном представляет собой квантовый скачок этой идеи. Если у Аяны память — это тонкие регуляторные настройки на знакомой «земной бумаге» - ДНК, то в антарктическом образце сама «бумага» и «алфавит» иные: шестиспиральная архитектура и чужеродные основания. Но принцип тот же: информация о жизни, адаптации к среде (возможно, к внеземным или экстремальным условиям) записана в последовательности нуклеотидов. Вселенная использует один фундаментальный принцип кодирования, просто в разных «диалектах». Таким образом, геном Аяны и «восточный геном» — это разные главы одной Космической Книги Жизни.
Второй вывод, озаглавила, как «Катастрофа и адаптация: два генома-свидетеля». В Якутии второй итог выглядел, как «Катастрофа в двух зеркалах». Суть его выглядела следующим образом: Геном неизвестного животного содержит уникальные адаптации к «горящему холоду», вероятно, выбросам газов. Эпигеном Аяны показывает наследственную чувствительность к тем же аномалиям. Два независимых источника (палеоДНК и современный человеческий эпигеном) рассказывают одну историю о древней катастрофе. В Антарктиде восточный геном — это третье, вселенское зеркало. Его структура и потенциальные функции (гиперстабильность, невероятная емкость информации, механизмы «горизонтального переноса» и реконструкции) говорят, что он — продукт эволюции в условиях чудовищного, возможно, космического стресса. Он — свидетель и оружие выживания в катастрофах планетарного или даже межпланетного масштаба. Он не противоречит якутским находкам, а помещает их в грандиозный контекст: биология во Вселенной, судя по всему, развивается через преодоление экстремальных кризисов, следы которых записываются в геномах.
Третий вывод: «Эволюционный тупик и шанс на спасение: от тупиковой ветви к инструменту трансформации» сводился к следующему. В Якутии был сделан вывод: «Эволюция, которая пошла не туда». Подтверждением служило то, что геном якутского животного — это «призрачная ветвь», тупик. Он показывает, что природа экспериментировала с формами, идеально адаптированными к своей нише, но катастрофа стерла их. В Антарктиде восточный геном — это не тупик, а потенциальный «инструмент спасения». Его способность к «горизонтальному переносу» и перестройке других геномов может стать ключом к исправлению эволюционных тупиков. Если якутское животное было жертвой необратимых изменений, то восточный геном предлагает механизм обратимых и управляемых преобразований. Потенциально он может «починить» хрупкую земную биологию, включая человека, находящегося, по словам Натальи Михайловны, в тупике «с его глупостью и болезнями». Восточный геном — это шанс не повторить судьбу якутского реликта.
Четвертый вывод «Цена знания и ответственность: от локальной этики к глобальной угрозе». В Якутии был сформулирован главный этический вопрос: как, обладая знанием об уникальности Аяны, полагая ее геном как артефакт, не превратить ее личность в объект изучения? Это вопрос индивидуальной совести и уважения к отдельному человеку. В Антарктиде угроза приобретает глобальный и геополитический масштаб. Цена любопытства теперь — не благополучие одного человека, как Аяны, а будущее всего человечества. Этические вопрос: «Как не навредить хрупкой душе», трансформируется в вопрос выживания цивилизации: «Как не дать знанию уничтожить мир». Опыт деликатного диалога с Аяной становится прообразом того, как нужно обращаться с этим знанием — не как с трофеем, а с огромной ответственностью.
Таким образом, восточный геном является материальным и концептуальным мостом между открытиями в Якутии и Антарктиде, так как:
- конкретизирует и возводит на космический уровень идею «памяти в коде»;
- предлагает потенциальный механизм для того, чтобы избежать эволюционных тупиков, пример которых был найден в вечной мерзлоте;
- переводит локальную этическую дилемму (отношения с Аяной) в плоскость глобальной ответственности.
Открытие в Антарктиде подтверждает главный итог: прошлое не мертво, оно говорит с нами на языке генов. Но теперь выясняется, что это не только прошлое Земли, но, возможно, и прошлое иной жизни, предлагающее человечеству шанс на будущее. И этот шанс так же хрупок, как увиденная нами новая нить ДНК, которую еще предстоит расшифровать.
11. Пропажа
Наш уединенный рабочий ритм был нарушен спустя неделю. Иностранная делегация, как и предупреждал начальник станции, прибыла. Это были ученые с американской антарктической станции «Мак-Мердо». Официально — «обмен опытом по климатологии и гляциологии». Неофициально, как нам шепнул начальник, «нюхают воздух». Слухи, что русские нашли что-то необычное в скважине к озеру Восточное, уже поползли по научному сообществу.
Наталью Михайловну старались не показывать. Она работала в лаборатории, а за продуктами и в столовую ходил я или техники. В один из дней, когда я возвращался из столовой, меня накрыла снежный заряд — обычное дело для Антарктиды, но на этот раз внезапнее и яростнее. Видимость упала до нуля. Я, плохо ориентируясь на еще незнакомой территории, свернул не туда и уперся в стену какого-то технического ангара. Нащупал и приоткрыл дверь. За ней было светло и доносились голоса. Я зашел, чтобы переждать и сориентироваться.
Внутри, у тепловой пушки, стояли двое мужчин в полярной одежде без опознавательных знаков и оживленно беседовали по-английски с выраженным американским акцентом. Один, высокий и седой, жестикулировал, разглядывая какую-то схему на планшете. Второй, помоложе, с умными, пронзительными глазами, слушал, время от времени бросая взгляд на дверь. Их слова долетали до меня обрывками: «...аномалия в спектральном анализе льда...», «...биосигнатуры, не совпадающие ни с одной известной базой...», «...русские явно что-то скрывают в том модуле...».
Я замер, стараясь дышать тише. Но молодой американец обладал звериным чутьем. Его взгляд мгновенно нашел меня в полумраке у входа.
«О! Привет! — крикнул он без тени смущения, с дружеской улыбкой. — Заблудился в белом аду?».
Я кивнул, пытаясь изобразить растерянность туриста.
«Я Дэвид, биогеохимик из Колумбийского университета, — представился он, подходя. — А это доктор Ричардс, наш ведущий гляциолог. Вы, я вижу, новый? Из той самой... биологической группы?». Его глаза, доброжелательные и любопытные, сканировали мое лицо.
«Нет, я... техник, — соврал я, вспомнив инструкции. — Помогаю обслуживать оборудование для забора проб воды».
«Понятно, — протянул Дэвид, и в его взгляде мелькнуло что-то оценивающее. — А ваши биологи, они что-нибудь интересное в этих пробах находят? Говорят, в изолированных озерах могут быть уникальные эндемики».
«Работаем, — уклонился я. — Пока все в рамках рутины». Заряд за окном стих так же внезапно, как и начался. «Мне пора. Обязанности. Извините».
«Конечно, — улыбнулся Дэвид. — Удачи с... оборудованием».
Я вышел, чувствуя его взгляд на спине. Было ощущение, что меня не просто вежливо проводили, а приняли за весьма редкий экземпляр.
Вернувшись в лабораторию, я рассказал Наталье Михайловне о встрече. Она поморщилась.
«Дэвид Миллер, — задумчиво произнесла она. — Да, я слышала это имя. Он не просто биогеохимик. Он консультирует DARPA по вопросам экстремальных биосистем. Его присутствие здесь — плохой знак. Они появились не для «обмена опытом». Они охотятся за конкретной информацией. Иван, Максим, — обратилась она к техникам, — пожалуйста, удвойте бдительность».
Тревожные события нарастали, как снежный ком. На следующее утро мы обнаружили, что один из внешних датчиков температуры и давления, подключенных к серверу для сбора фоновых данных, глубокой ночью зафиксировал серию аномальных показаний. Был отмечен кратковременный скачок температуры у входа в модуль, хотя никто не выходил и не входил. Далее еще тревожнее, Иван, проверяя журнал сетевой активности, нашел следы неудачной попытки взлома защищенного канала, по которому передавались предварительные отчеты в Москву.
«Профессионалы, — мрачно констатировал Максим, изучая данные системы зашиты. — Не студенты-хакеры. Обломались на криптографии военного образца. Но сам факт попытки тревожит».
А потом пропал один из образцов. Не основной, что с шестиспиральным геномом, а один из контрольных — кусок льда с включениями органических молекул, предшественников той самой «восточной» жизни. Он хранился в отдельном, неглавном морозильнике. Утром контейнер был на месте, но пустой. Замок не был взломан.
«У нас есть «крот», — тихо сказала Наталья Михайловна, когда мы вчетвером собрались в главной лаборатории. Ее лицо напряглось. — Или кто-то на станции обладает навыками, о которых мы не знаем. Иван, Максим — вы уверены в друг друге?».
Они переглянулись. «Да, — твердо сказал Иван. — Мы давно служим в одном подразделении. Отвечаем друг за друга».
«Тогда круг сужается до персонала станции или... наших заокеанских гостей, которые могли подкупить или завербовать кого-то здесь, — заключила она. — Никита, с сегодняшнего дня ты несешь персональную ответственность за основные образцы. Они всегда должны быть при тебе или в сейфе, код от которого знаем только мы двое. Иван, Максим — ваша задача обеспечить физическую охрану. Установите смены дежурства и спите по очереди».
В воздухе запахло шпионским романом. Наша научная миссия превратилась в операцию по защите открытия государственной важности. Я нервничал, постоянно оглядывался, проверял, заперт ли сейф. Мысли о Лене, о Москве, о простой человеческой жизни стали казаться невероятно далекими и хрупкими.
Кульминация наступила через два дня. Ночью сработала сигнализация на периметре. Иван, дежуривший в тот момент, выскочил наружу и в свете прожекторов увидел удаляющуюся фигуру в темном полярном костюме, скрывшуюся за углом метеостанции. Преследовать не имело смысла — человек явно знал местность. Но на снегу, у самого входа в наш технический шлюз, он нашел оброненный предмет. Не кейс с образцами, а маленький, профессиональный спектрометр карманного размера — прибор, способный провести быстрый анализ органических веществ.
Наталья Михайловна осмотрела прибор. На корпусе не было опознавательных знаков, но на внутренней крышке аккумуляторного отсека была нанесена почти стершаяся лазерная гравировка: серийный номер и буквы «CBI».
«Corporate Biotech Initiative, — прошептала она. — Частный биотехнологический конгломерат. Тесно связан с оборонными заказами. Дэвид Миллер читал у них лекции. Это их прибор. Они не просто шпионят в интересах государства. За нашими образцами охотится частная корпорация, готовая на все ради монополии на технологию, которая перевернет мир».
Теперь угроза обрела конкретное имя и лицо. «Крот» был на станции, и он работал на могущественную частную структуру, границы между наукой, бизнесом и разведкой для которой были размыты. Они уже пытались взломать нашу сеть, украли пробу, прощупывали периметр. Следующим шагом могла быть попытка проникновения к основным образцам или... похищение данных любыми средствами.
«Необходимо завершить первичный анализ и уничтожить оригинальные образцы, — с тяжестью в голосе сказала Наталья Михайловна. — Оставить только цифровые данные, зашифрованные и раздробленные для передачи. Физический носитель здесь — это бомба. И мы должны выяснить, кто «крот», прежде чем он нанесет непоправимый ущерб».
Так началась наша детективная деятельность. Под подозрением был каждый на станции, кто имел доступ к нашему модулю или интересовался им. Начальник станции? Слишком очевидно. Кто-то из полярников? Повар? Врач? Или, что страшнее всего, один из своих — Иван или Максим, чья «несменяемость» вдруг стала выглядеть не столь надежной гарантией?
А за окнами бушевал ледяной шторм, изолируя нас от всего мира. Мы были заперты на краю света с открытием, способным изменить будущее человечества, и с тайным врагом, готовым пойти на все за это открытие. Наука отступила на второй план. Теперь речь шла о выживании и спасении тайны. Первым делом следовало проверить алиби всех, кто мог оказаться возле нашего модуля в ту ночь. И начать следовало с тех, кто был ближе всего.
12. Расследование
Вечером мы сидели в нашем модуле вместе с Андреем Петровичем - начальником станции. Наталья Михайловна воспользовалась предложением полковника в любой затруднительной ситуации обращаться к нему. Она вкратце рассказала о полученных результатах, о том, какие следствия из этого могут быть получены в случае, если результатами воспользуются нечистоплотные силы. Потом о пропаже образцов, атаку на сервер и прощупывании периметра. Хотя гость внешне не изменился, но по тому, как он внимательно выслушал все, стало ясно, что это вызвало у него сильное беспокойство. Как я понял особенно сильно его обеспокоило, что на станции обнаружился «крот», который мог натворить много чего. Начали перебирать варианты противодействия, хотя возможности для этого были ограничены. Рассматривался вариант отправить нас четверых в Москву. Однако, Наталья Михайловна отвергла его, полагая, что у нас есть уникальная возможность завершить хотя бы основную часть исследований здесь, чтобы в Москве на более мощном оборудовании завершить их. В крайнем случае можно уничтожить образцы.
Начальник станции откинулся в кресле, его лицо стало жестким. Вся добродушная открытость полярника куда-то исчезла.
- Уничтожить образцы — последнее дело, — сказал он решительно. — Это национальное достояние. Ваша задача — довести анализ до такого состояния, когда все ключевые данные будут извлечены и надежно зашифрованы. А физические образцы мы эвакуируем. Приготовим специальный рейс. Он сможет прибыть через 72 часа. До этого времени вам нужно работать в режиме осажденной крепости. Иван, Максим — вы подчиняетесь мне в вопросах безопасности. Установите круглосуточное дежурство у входа в модуль и у сейфа. Никто, кроме нашей четверки и меня, сюда не входит. Ни под каким предлогом.
Он посмотрел на каждого из нас: «Что касается «крота»… У меня есть подозрения. Но нужны доказательства. Иван, Максим, вы будете моими глазами и ушами. По возможности, ведите наблюдение. Особенно за нашими зарубежными гостями и за теми, кто с ними часто пересекается. Никита, Наталья Михайловна — ваша задача продолжать работу, но будьте начеку. Любое необычное событие — сразу мне».
После его ухода в модуле повисло тяжелое молчание. План был ясен, но 72 часа в изоляции, под давлением, зная, что среди тех, кого ты видишь каждый день в столовой, может быть враг — это неслабое испытание для нервов.
Работа закипела с новой силой. Мы с Натальей Михайловной, отгородившись от тревог, погрузились в самую сложную часть — попытку «прочесть» функциональные блоки восточного генома. Используя методы сравнительной геномики и мощные алгоритмы предсказания функции белков, мы пытались понять, как этот чужой код мог бы взаимодействовать с земной биологией.
И вот, поздно ночью, случился прорыв. Алгоритм, искавший гомологи известных земных генов, наткнулся на поразительную аналогию. Один из кластеров чужой ДНК структурно напоминал сверхстабильные вирусные интегралы — ферменты, позволяющие вирусам встраивать свой геном в ДНК хозяина. Но с ключевым отличием: предсказанная структура белка предполагала невероятную точность и… обратимость процесса. Это был не грубый захватчик, а ювелирный инструмент. К тому же обладающий видимым интеллектом.
«Смотри, Никита, — Наталья Михайловна вывела на экран трехмерные модели. — Этот модуль… он как скальпель генной инженерии. Он может не просто встроить фрагмент, а найти конкретное место в сложном земном геноме, аккуратно вырезать дефектную последовательность и заменить её на свою — функциональную, стабильную. И что главное — здесь, в этой петле, есть участок, похоже, для связывания с малыми РНК. Это механизм регуляции. Встроенный ген можно «выключить» или «включить» внешним сигналом. Это уровень контроля, о котором мы можем только мечтать».
Мои волосы зашевелились на голове. Мы смотрели не просто на чужую жизнь. Мы смотрели на идеальный инструмент для её внедрения в нашу. Механизм, способный лечить любые генетические болезни, усиливать физиологию, переписывать саму основу биологического вида. И всё это — с хирургической точностью и возможностью отката.
«Интеграция, — прошептал я. — Это ключ. Он сам содержит инструкцию, как встроить себя. Но для этого нужен носитель: вирус, плазмида, наночастица…».
«Или готовый, живой организм, — добавила Наталья Михайловна. — Вспомни механизмы горизонтального переноса. Этот геном эволюционировал в среде, где обмен генетическим материалом между разными формами жизни был нормой. Для этого сгодятся современные методы доставки генетического материала в клетки, которые уже используются на Земле. Попадая в клетку, эти интегразные комплексы активируются и начинают работу. Ведь интегразный комплекс — это высокоточный молекулярный инструмент, который встраивает чужеродную ДНК в геном хозяина. Для вирусов это способ захватить клетку навсегда, для учёных — одна из главных мишеней для создания эффективных лекарств. Этому открытию нет цены».
Мы замолчали, осознавая последствия. Представьте вирус, несущий не болезнь, а «улучшение». Точечно, для своих, встраивающий гены устойчивости к радиации, боли, холоду, усталости. Гены, усиливающие когнитивные функции, скорость реакции, сращивающие сознание с техникой через нейроинтерфейс. А на противоположной стороне — вирус, несущий «молекулярный кастратор» — ген, блокирующий репродуктивную функцию у противника, или тихо встраивающий генетическую «мину» замедленного действия, активируемую по радиосигналу.
- Это оружие абсолютной селективности, — сказала я, и голос прозвучал чужим. — Его можно настроить на конкретный генотип. На этническую группу. Это биологическое оружие, которое не убьет сразу, а перепишет. Создаст покорное население. Или армию нечеловечески сильных и послушных солдат.
Наталья Михайловна кивнула, её лицо было бледным от усталости и открывающихся перспектив. «И это лишь прямое применение. А что будет, если этот код утечет в природную среду? Он способен к горизонтальному переносу. Он может начать встраиваться в бактерии, растения, животных. Мы можем получить непредсказуемую экологическую катастрофу — биосферу, переписанную по чужим лекалам. Полный крах существующих экосистем».
В этот момент в дверь постучали. Резко, тревожно. Иван снаружи, через переговорник: «Тревога. Дэвид Миллер и доктор Ричардс направляются сюда. Говорят, у них срочное дело по координации климатических данных. Андрей Петрович с ними».
Наталья Михайловна быстро свернула все модели на экране, оставив лишь безобидные графики метагеномного анализа. Мы переглянулись. Визит в такое время не предвещал ничего хорошего.
Дверь открылась. Вместе с начальником станции вошли оба американца. Дэвид Миллер улыбался своей ослепительной, дружеской улыбкой.
- Простите за вторжение так поздно, — начал он. — Но у нас небольшой кризис. Наши датчики зафиксировали аномальный выброс метана с вашей стороны, недалеко от вашего модуля. По протоколу, мы должны скоординировать данные, чтобы исключить техническую ошибку. Это может быть важно для безопасности всей станции.
Его глаза бегло скользнули по лаборатории, задержались на сейфе, на морозильных камерах, на наших мониторах. Взгляд был вполне профессиональным, оценивающим.
Андрей Петрович сохранял ледяное спокойствие. «Выброс? Наши датчики ничего не показывают. Максим, проверь журналы систем мониторинга».
«Уже проверяю, — отозвался Максим, не отрываясь от своего терминала. — Никаких аномалий. Возможно, сбой калибровки на вашем оборудовании, доктор Миллер».
Ричардс нахмурился. «Наше оборудование в порядке. Мы предлагаем совместный осмотр территории. Сейчас. Пока следы свежие».
Это была ловушка. Очевидная. Они хотели выманить нас из модуля и получить доступ, пока мы будем «осматривать территорию». Или устроить суматоху, в которой их сообщник на станции сможет что-то предпринять.
- Сейчас ночь, штормовой ветер, — парировал Андрей Петрович. — Выход наружу без крайней необходимости нарушает правила безопасности. Предлагаю отложить до утра. Мы предоставим вам полный обзор данных с наших датчиков за последние 48 часов.
Между мужчинами повисло напряженное молчание. Дэвид Миллер перестал улыбаться. Его глаза, холодные и острые, встретились со взглядом начальника станции. В этой тихой схватке воли проиграл американец.
- Как скажете, — он снова натянул улыбку. — Ради безопасности. До утра, тогда. Приятного вечера.
Они ушли. Дверь закрылась. Мы выдохнули.
- Они пойдут на прямое проникновение, — тихо сказал Иван. — Сегодня ночью. Знают, что время у них на исходе.
Андрей Петрович достал из кармана портативную рацию. «Всем постам. Тревога «Северное сияние». Повторяю, тревога «Северное сияние». Привести в готовность группу «Вихрь». Жду у себя».
Он посмотрел на нас. ««Вихрь» — это мои проверенные люди, три человека. Они знают станцию как свои пять пальцев. Сегодня ночью мы устроим засаду. А вы…, - он посмотрел на Наталью Михайловну. - Вы должны быть готовы к немедленной эвакуации с образцами, если всё пойдет наперекосяк. Спецрейс может прийти раньше. Будьте на связи».
Он вышел, оставив нас в тревожной тишине, нарушаемой лишь гулом вентиляторов. Мы стояли на пороге не научного, а самого настоящего сражения. Сражения за ключ к будущему, которое могло обернуться для человечества как спасением, так и концом.
13. НОЧЬ ПЕРЕД ШТУРМОМ
Последние часы перед ожидаемым штурмом тянулись мучительно. Мы с Натальей Михайловной сделали всё возможное: основные массивы данных я зашифровал по военному протоколу и разбил на части, готовые к передаче по защищенным каналам в Москву. Зашифрованные иначе копии были помещены на нескольких носителях, включая старомодные кристаллические флешки, устойчивые к электромагнитным импульсам. Я спрятал одну такую флешку в подкладке своего полярного костюма.
Физические образцы — крошечные фрагменты льда с включениями «восточного» биоматериала — были помещены в миниатюрные криптоконтейнеры из специального сплава с эффектом памяти формы. Их было невозможно вскрыть без знания кода и специального нагревательного ключа. Попытка взлома запускала химическую реакцию, безвозвратно разрушающую содержимое. Два таких контейнера я взял себе, два остались у Натальи Михайловны. Основная масса образцов, включая самые ценные, была надежно упакована в переносной сейсмоустойчивый кейс, который в случае эвакуации должен был всегда быть при мне.
Иван и Максим, превратившие наш модуль в небольшой форпост, доложили, что по периметру расставлены датчики движения и вибрации, невидимые в снегу. Окна заблокированы изнутри стальными щитами, оставленными предыдущими экспедициями «на всякий случай». Дверь укреплена. Мы были готовы к осаде.
В четыре утра, когда антарктическая ночь была самой черной, а ветер на мгновение стих, сработал первый датчик. Не у главного входа, а сзади, у вентиляционного люка технического тоннеля, который, как мы думали, был надежно заварен.
«Они идут изнутри, — прошептал Максим, следя за показаниями на планшете. — Тоннель. Их двое. Идут медленно, осторожно».
Андрей Петрович и его группа «Вихрь» заняли позиции в соседнем служебном помещении, готовые перехватить злоумышленников, когда те выйдут из тоннеля в наше помещение. План был прост: взять с поличным, обезвредить, не дать поднять шум.
Но что-то пошло не так. Датчики у главного входа тоже запищали. Еще одна группа. Видимо, отвлекающий маневр.
«Иван, с тобой двое из «Вихря» — на главный вход, — скомандовал по рации Андрей Петрович. — Максим, оставайся с учеными. Мы берем тех, кто в тоннеле».
Послышались приглушенные шаги, скрип открывающегося люка из подсобки. Потом — резкие, короткие команды на русском, звук борьбы, глухой удар. И тишина. Слишком быстрая тишина.
Рация Андрея Петровича хрипнула: «Задержа…» — и замолкла. Вместо него послышался спокойный, слегка насмешливый голос Дэвида Миллера, говорящий по-русски с почти незаметным акцентом: «Спасибо за теплый прием, господа. Не двигайтесь. У нас есть ваш начальник и его люди. И мы контролируем коридор. Откройте дверь, и никто не пострадает. Нам нужны только данные и образцы».
Иван метнулся к мониторам систем наблюдения. На экране, показывающем коридор перед нашей дверью, стояли трое в масках и полярной форме без опознавательных знаков. У двоих в руках были компактные автоматы. Третий держал перед собой в качестве живого щита бледного, с разбитым лицом, Андрея Петровича.
«Крот» сработал безупречно. Он не только показал им тоннель, но и, видимо, помог нейтрализовать «Вихрь».
«Вариантов нет, — тихо сказала Наталья Михайловна. Её глаза были полны холодной ярости. — Они войдут. Максим, открой дверь. Но медленно».
Она повернулась ко мне и еле слышно прошептала, прикрывая рот рукой, будто поправляя очки: «План «Б». Код «Тревога». Прямо сейчас».
План «Б» был нашим отчаянным замыслом. «Код Тревога» означал, что я должен бежать через аварийный выход в полу лаборатории — люк, ведущий в лабиринт подстанционных коммуникаций, о котором знали немногие. Оттуда — к резервному радиопередатчику на метеовышке и дальше, к месту возможной посадки вертолета.
Я кивнул, сердце колотилось в горле. Пока Максим, медля, открывал дверь, я отступил в тень за массивным спектрометром. Люк был прямо под моим рабочим столом, замаскированный под невзрачную панель пола.
Дверь распахнулась. Вошли люди в масках. Дэвид Миллер шел за ними, уже без улыбки, с деловитым и жестким выражением лица.
«Добрый вечер, доктор, — обратился он к Наталье Михайловне. — Простите за столь грубый визит. Время, к сожалению, не ждет. Где данные и биоматериал?».
В этот момент Наталья Михайловна, с поистине актерским мастерством, сделала шаг вперед, загораживая их взгляд от моего угла, и громко, с вызовом сказала: «Вы опоздали. Все образцы уничтожены. А данные отправлены в Москву. У вас ничего не выйдет».
Это была отчаянная попытка отвлечь внимание. Она сработала на секунду. В ту же секунду я сдвинул скрытый рычаг под столом. Панель бесшумно отъехала в сторону. Не раздумывая, прыгнул в черный провал, успев схватить со стола подготовленный рюкзак и кейс с образцами.
Сверху донесся возглас, окрик: «Он уходит! Люк!», и тут же — резкий, сухой хлопок выстрела с глушителем.
«Наталья Михайловна!» — хотел крикнуть я, но лишь стиснул зубы, катясь по ледяному склону трубы вниз. Позади послышался шум, кто-то полез вслед за мной. Но я знал этот лабиринт. Мы с Максимом изучали его чертежи последние два дня на случай именно такого исхода.
План «Б» приведен в действие. Я бежал, держа в одной руке кейс, в другой — фонарик, по ледяным коридорам для обслуживания трубопроводов. Сзади гремели выстрелы — уже не по мне, а, видимо, для устрашения или в перестрелке с оставшимися. Я не оглядывался. Моя задача теперь была одна: добраться до вышки и передать сигнал бедствия с кодом, который активирует протокол экстренной эвакуации.
Я выскочил наружу в пятистах метрах от основного комплекса, в кромешной тьме и режущем лицо ветре. Силуэт метеовышка смутно виднелся в полукилометре. Бежать по рыхлому снегу, с кейсом, было пыткой. Я слышал за спиной крики, лай собак — они выпустили служебных хаски!
Я добежал до вышки, вскарабкался по обледенелой лестнице внутрь небольшой будки с оборудованием. Дрожащими руками включил резервный передатчик, ввел персональный код, который знали только я, Наталья Михайловна и полковник Семенов в Москве. «Пеленг. Код «Восток-Черный». Повторяю, «Восток-Черный». Несанкционированное силовое взятие объекта. Угроза жизни. Требуется срочная экстракция по точке «Дельта». Образцы при мне».
Я повторил сообщение трижды. Ответа не было. Только шипение эфира. Внизу, у основания вышки, уже мелькали огоньки фонарей. Они обнаружили меня.
Я посмотрел на кейс. Ощупал крошечные криптоконтейнеры в кармане, флешку в подкладке. Это было всё, что осталось от открытия. И, возможно, всё, что осталось от моей жизни и жизни тех, кто остался в модуле. Я приготовился к бою, сжимая в руке ледоруб, валявшийся в углу будки. Мысль о Лене пронзила меня острой, физической болью. Я обещал вернуться. Я должен был сдержать слово.
Ветер выл, срываясь с ледяного купола, и, сквозь этот вой, мне почудился другой, далекий, но нарастающий звук — низкое, мощное гудение турбин.
Звук нарастал, пробиваясь сквозь вой ветра. Это не было игрой воображения. Где-то в черном антарктическом небе, за стеною снега, ревели турбины тяжелого транспорта. Мои преследователи внизу тоже замерли, запрокинув головы. Огни фонарей метались, выхватывая из тьмы растерянные лица в масках. В их планы явно не входило появление воздушного судна в такую погоду и в этот час.
Рация на поясе, которую я взял из лаборатории, внезапно ожила с резким шипением и треском. Голос был искажен помехами, но я узнал его — низкий, властный, без тени сомнения. «Никита, ты на пеленге. Держись. «Беркут» на подходе. Готовься к эвакуации. Три минуты. Ответь, если слышишь».
Я сжал рацию, будто это был спасательный круг. «Слышу! Я на метеовышке. У меня образцы. У них… Наталья Михайловна и остальные. Они в модуле». «Понял. Сиди тихо. Не высовывайся. «Беркут» решит задачу». «Беркут» - кодовое имя операции. Я не знал, что оно означало, но в голосе звучала та же сталь, что и у Андрея Петровича, когда он отдавал приказы. Ветер внезапно усилился, снежная пыль превратилась в молочную стену. Звук турбин превратился в оглушительный рев прямо над головой. Это был не вертолет. Это было что-то большее, с обратными крыльями — тяжелый транспортно-десантный конвертоплан, способный садиться вертикально в таких условиях.
Из снежной пелены, прямо перед вышкой, выросла гигантская черная тень. Прожекторы, в десятки раз мощнее фонариков, разрезали тьму, ослепляя и приковывая к земле фигуры внизу. С борта посыпались плотные тени — люди в арктическом камуфляже, с автоматами наготове. Они двигались молниеносно, профессионально, без лишних команд. Послышались короткие, отрывистые команды по-русски: «Стоять! На землю!».
Началась короткая, яростная схватка. Выстрелы заглушал рев двигателей. Я видел, как двое из нападавших пытались укрыться за основанием вышки, но их моментально выкурили светошумовыми гранатами. Через минуту всё было кончено. Группа «Беркута» установила контроль.
Ко мне по лестнице поднялся крупный мужчина в маске, с нашивкой «СКР» на рукаве. «Никита?» — спросил он, голос глуховат из-под маски. Я кивнул, не в силах вымолвить слова. «Идем. С тобой кейс?». «Да. И еще… — я показал криптоконтейнеры. — Они здесь». «Молодец. За мной». Он проводил меня к конвертоплану, чей грузовой трап был опущен. Внутри царила спартанская обстановка — бронированные сиденья, стойки с оборудованием. Меня усадили, пристегнули. Рядом пристроился солдат с автоматом, внимательно наблюдая за люком.
Через несколько минут на борт подняли остальных. Сначала Максима и Ивана, у Ивана кровоточил висок, а Максим хромал. Их усадили напротив, и они молча кивнули мне. Потом ввели Андрея Петровича — он был бледен, но держался на ногах, его рука была в импровизированной шине. За ним — троих его людей из «Вихря», одного несли на носилках.
Сердце у меня упало, когда я не увидел Наталью Михайловну. «А Наталья Михайловна?», — крикнул я солдату, который усаживал Андрея Петровича. Тот мрачно покачал головой. «Жива. Но ранена. Кажется, тяжело». Последними на борт под конвоем загрузили задержанных — Дэвида Миллера, доктора Ричардса и еще троих, их сообщников. Лица американских ученых были застывшими масками, в глазах Ричардса читался панический ужас, а Миллер смотрел с холодной, не моргающей злостью прямо на меня. Его взгляд скользнул по кейсу у моих ног, и я невольно прикрыл его рукой.
Прямо перед закрытием трапа на борт внесли носилки. На них лежала Наталья Михайловна. Лицо ее было белее снега, глаза закрыты. На сером свитере ниже груди расползалось темно-багровое пятно. «Жива, — отрывисто сказал медик, сопровождавший носилки. — Пуля прошла навылет, не зацепив легкого. Скальпированная рана головы. Сейчас в шоке. Надо в госпиталь, и быстро». Трап захлопнулся. Двигатели взревели с новой силой. Конвертоплан содрогнулся и начал отрыв от земли. В иллюминаторе проплыли огни станции «Восток», быстро уменьшаясь, пока не растворились в кромешной антарктической тьме.
В салоне стояла тяжелая тишина, нарушаемая только гулом двигателей и приглушенными командами по внутренней связи. Я смотрел на Наталью Михайловну, к лицу которой медик приложил кислородную маску. Она была тем стержнем, вокруг которого строилась моя научная жизнь последние годы. И сейчас этот стержень был сломан, и виной тому было наше открытие. Пришла мысль, что наше открытие потребовало жертвы. И быть может, не одной.
Ко мне подошел старший группы «Беркут», снял маску. Лицо у него было обветренное, с жесткими складками у рта и спокойными, все понимающими глазами. «Майор Громов, — представился он. — Полковник Семенов передал, что основная задача вами выполнена. Ты герой, парень. Теперь наша очередь. Долетим до Новолазаревской, там пересадка на дальний борт до Москвы. Твою руководительницу и тебя поместим на борт нашего атомохода, который стоит у кромки льда. Остальные задержанные будут доставлены и изолированы для допроса».
«А что с ними будет?» — я кивнул в сторону Миллера.
«С ними разберутся компетентные органы. У них, конечно, своя версия — «спасение от русских милитаристов». Но у нас есть пленка с камер наблюдения из модуля, которую Максим успел сбросить на наш сервер. И есть они сами, с оружием, на закрытом объекте. Это серьезный скандал. Но это уже не твоя забота».
Он положил руку мне на плечо. «Твоя забота — это, — он указал на кейс, — и она. — указал на носилки с Натальей Михайловной. — И себя береги. Ты теперь носитель государственной тайны номер один». Майор отошел, а я откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. В ушах еще стоял гул, перед глазами мелькали вспышки: улыбка Лены, строгий взгляд Натальи Михайловны, двухэтажные формулы в тетради на ветру, глаза Аяны, полные древней памяти, и шестиспиральный геном в мониторе, обещающий и спасение, и погибель.
Я вспомнил ее слова, сказанные в Якутске: «Цена нашего любопытства... Мы разбудили не зверя, а знание». И оно уже начало требовать свою цену. Кровью Натальи Михайловны. Предательством на краю света. Теперь это знание летело со мной в Москву, упакованное в кейс и крошечные контейнеры. И я должен был донести его. Чтобы, может быть, однажды, оно стало не оружием и не причиной войн, а тем самым мостом — мостом через реку времени и пространства, о котором говорила Аяна. Мостом в будущее, где наука и дух, наконец, перестанут быть врагами.
Конвертоплан, преодолевая ярость антарктической ночи, летел на север. К Лене. К дому. К ответам на вопросы, которые теперь весили больше, чем весь ледяной щит Антарктиды. Путь домой начался.
14. Наталья Михайловна
Среди команды наших освободителей на конвертоплане оказался врач, которого очень беспокоило состояние Натальи Михайловны. Он сделал ей какой-то укол и сейчас сидел рядом с ее носилками, постоянно щупая пульс. Я несколько раз подходил к нему, пытаясь понять, чего ждать. Но он качал головой, и лишь однажды сказал: «Надеюсь все обойдется. Хотя объективные показатели вызывают у меня опасения. Что-то в них необычное, но понять ничего не могу».
Конвертоплан уже второй час пробивался к Новолазаревской. Возбуждение от пережитого вылилось в необычную дрожь по всему телу. Никак не мог ее унять. И тут врач, неотступно сидевший рядом с носилками, воскликнул: «Что такое?». Я понял, что произошло нечто неординарное, вскочил со своего места и быстро подошел к нему: «Что случилось? Ей хуже?». Врач взглянул на меня. Сказать, что в его глазах было удивление, значит не сказать ничего. От удивления его глаза расширились так, как я не видел никогда у человека. «Посмотри сам, - каким-то сдавленным шепотом произнес он. - Она совершенно здорова». Я взглянул на носилки, ожидая увидеть ее закрытые глаза и бледное лицо, которое было у нее, когда ее внесли в конвертоплан. Вместо этого я увидел лицо совершенно здорового человека. Которое у нее было всегда, когда мы вместе проводили время в лаборатории над экспериментами и эти эксперименты оказывались удачными. «Наталья Михайловна, вы … вы поправились?», - вымолвил я нелепую фразу.
Она нахмурилась: «В обычном человеческом смысле я здорова, как никогда. Но мне нужно передать тебе очень важную информацию», - сказала она самым обычным голосом. «Не могли бы вы оставить нас на несколько минут», - обратилась она к врачу.
Тот с выражением ничего не понимающего человека, на глазах которого произошло чудо, противоречащее всем законам медицины, как-то очень покорно промямлил: «Конечно, конечно …», - и отошел.    
— Никита, — её голос прозвучал негромко, но так чётко, что я вздрогнул. — Наклонись ко мне. У нас нет времени на прелюдии.
Я наклонился, ожидая новых инструкций по защите данных или эвакуации. Она повернулась ко мне, и её взгляд был не учёного, отдающего распоряжение, а человека, стоящего на краю пропасти.
— Физические образцы — вторичны, — начала она, отчеканивая каждое слово. — Их могут изъять. Украсть. Уничтожить. Цифровые данные — их можно скопировать, взломать, потерять, наконец. Поэтому нужен был носитель, который нельзя будет отнять незаметно. Который выживет, даже если бы наш модуль превратили в пыль.
Она сделала паузу, давая мне понять масштаб сказанного. Во рту пересохло.
— Никита, я внедрила его себе. Полноценный, реконструированный фрагмент «восточного генома». Использовала механизм обратной транскрипции на основе его же собственных ферментов для встраивания генов. Цель — не только сохранение. Цель — изучение интеграции в реальном времени, в сложной, живой системе. В организме Homo sapiens.
Я отшатнулся, будто от удара. Воздух перестал поступать в лёгкие.
— Вы… что? Когда?..
— Вчера. Ночью, когда ты и техники проверяли периметр. Процедура заняла сорок минут. — Она говорила сухо, как будто делала научный доклад, но в уголках её глаз дрожала микроскопическая, запредельная усталость. — Инъекция в спинномозговую жидкость для максимального проникновения в центральную нервную систему и системного распределения. Механизм горизонтального переноса, который мы обнаружили, сработал. Эпигенетические маркеры начали меняться через три часа. Сейчас процесс идёт очень активно.
Я смотрел на неё, и мне виделось не тело учёного, а поле битвы, на котором тихо, на молекулярном уровне, шло взаимодействие земного и чего-то инородного.
— Это безумие! Мы не знаем последствий! Он может переписать вас… превратить во что-то…
— Мы ничего не знали бы наверняка, даже изучая его в пробирке сто лет, — резко парировала она. — Теория требует практики. А практика в наших условиях потребовала … крайних мер. Я стала живым контейнером. И первым субъектом. При любом исходе, даже если все материалы попадут к ним, они не найдут главного. Оно во мне.
Она положила ладонь на грудь, чуть ниже ключицы, туда, где под свитером могла быть крошечная точка от укола.
— Теперь ты должен знать. Потому что, если со мной что-то случится… если я как-то сильно изменюсь… или если они всё же заберут меня… — её голос впервые дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Ты должен будешь сообщить в Москву. В моей крови, в моих тканях — единственная полная, рабочая копия. Всё остальное — черновики.
Я молчал. Грусть и тревога, которые преследовали меня с самой нашей встречи в Якутске, обрели чудовищно конкретную форму. Она не просто рисковала — она пожертвовала собой, став подопытным животным в эксперименте, исход которого был неизвестен никому.
— Почему вы не сказали раньше? Мы могли…
— Что? Остановить меня? — она усмехнулась. — Нет. Это был мой выбор. Мой риск. И теперь моя ответственность. А твоя ответственность — знать правду и действовать, исходя из неё.
Её глаза встретились с моими. В них не было страха. Было лишь твердая уверенность и тень чего-то другого — может быть, сожаления, а может, предвкушения великого перехода, который уже начался в её клетках.
Я кивнул, сердце колотилось где-то в горле. Я больше не был просто студентом, помощником. Я стал хранителем её тайны. И понимал, что самое ценное, что мы нашли в антарктических льдах, осталось тут — в хрупком теле женщины, которая только что перестала быть просто человеком и стала экспериментом, мостом и оружием одновременно.
Подошел врач в сопровождении командира «Беркута». Майор недовольный тем, что на него свалилась еще и медицинская тайна, которую он разгадать никак не мог, увидев здоровое лицо Натальи Михайловны разрешил все по-военному: «Вы здоровы, это отлично! Значит в Москву полетите на самолете».
- Ни в коем случае. После прибытия на станцию, вы должны изолировать меня и Никиту и не подпускать к нам никого. Я не могу рассказать вам всего, это займет слишком много времени. Но скорее всего, мы с ним являемся носителями вируса, поведение которого и воздействие на человека не известно. Поэтому нас надо изолировать с максимальной тщательностью.
Майор удивленно посмотрел на врача. Тот развел руками: «Это очень похоже на правду».
Что сказал про себя майор повторить не могу, читать по губам не научился. Но убежден, что это было крепкое армейское высказывание.
15. Атомоход
И начались наши мытарства. Вначале нас доставили на Новолазаревскую, откуда вертолетом на атомоход «Обь», который стоял неподалеку от кромки льда. Наталья Михайловна настояла, чтобы нас облекли в непроницаемые костюмы с автономным снабжением кислородом. И в таком виде мы предстали перед капитаном атомохода. Для нас уже были подготовлена каюта с двумя смежными комнатами, вход в которую постоянно охранял выделенный для этого матрос. В каюте мы должны были жить полностью изолированно от команды до прихода в Россию. Наталья Михайловна настояла, чтобы со станции Восток была доставлена аппаратура, пусть в самом минимальном объеме для продолжения работ. В результате наши комнаты превратились в лабораторию, в которой нашлось место для двух коек и небольшого стола. Последний служил как обеденный и лабораторный. Здесь мы делали записи в лабораторных журналах.
От ее раны и травм, полученных в модуле на «Восточной» не осталось и следа. Это было следствием ускоренной регенерации. Но вскоре изменения приняли лавинообразный характер.
Физические изменения начались с малого. Её седые волосы у корней стали темнеть, приобретая странный, не естественный блеск, словно каждый волосок был выточен из обсидиана. Кожа, всегда немного бледная от постоянного пребывания в лабораториях, стала абсолютно гладкой, фарфоровой, почти не отражающей свет. При детальном осмотре в микроскоп мы увидели, что поры практически исчезли. Но самым необычным было изменение глаз. Радужная оболочка, раньше серая, теперь переливалась, как опал, меняя оттенки от тёмно-синего до фиолетового в зависимости от освещения и, как мне казалось, её настроения. Зрачки реагировали на свет не круглым сужением, а приобретали форму вертикальных щелочек, как у кошки, но лишь на доли секунды, прежде чем вернуться к обычной форме.
«Интересно, — комментировала она эти изменения, тщательно записывая всё в журнал своим чётким, неизменившимся почерком. — Видимо, интеграция затронула меланоциты и структуру коллагена. Глаза… возможно, адаптация к иному световому спектру. Вспомни описание глубоководных существ или тех, что живут подо льдом».
Она говорила об этом спокойно, аналитически, но я ловил в её голосе новую, леденящую ноту — отстранённость. Как будто она наблюдала за процессом не изнутри, а со стороны, как за культурами клеток в чашке Петри.
Духовные (или, вернее, психические) изменения были тоньше и необычнее. Присущее ей чувство юмора, её острый, человечный ум, уступили место холодной, беспристрастной эффективности. Она могла часами сидеть неподвижно, уставившись в одну точку, а потом выдать поток сложнейших умозаключений или гипотез, связывающих квантовую запутанность с эпигенетическим наследованием. Её память стала феноменальной. Она цитировала наизусть целые страницы из специализированных журналов, включая номера томов и страницы.
Однажды ночью я проснулся от тихого шепота. Она стояла посреди каюты, глядя в иллюминатор, и быстро, нараспев говорила что-то на незнакомом языке. Звуки были щёлкающими, шипящими, с гортанными остановками — ничего общего с человеческой речью. Когда я окликнул её, она обернулась. В её глазах не было узнавания, лишь холодное любопытство, будто она рассматривала новый, сложный организм.
- Никита, — сказала она обычным голосом, словно не произносила ничего странного. — Я пытаюсь связаться с Источником. Однако, канал слишком слаб, а помехи от водородных связей в окружающей биомассе слишком велики.
- С кем связываться? — спросил я, и моё сердце бешено колотилось.
- С Источником по нашему протоколу. Но связь не закончена, он ждёт ответа», — она повернулась к иллюминатору, за которым бушевала темнота антарктических вод. - Они там. В глубине. В тишине и холоде. Они ждут.
С этого момента я понял, что Наталья Михайловна уходит. Не умирает. А уходит в иное состояние сознания. Её личность, её «я», медленно растворялось в чужом информационном потоке, который она носила в себе.
Кульминация наступила за неделю до прибытия в Мурманск. Мы как раз анализировали её последние анализы крови. Показатели были сюрреалистичны: уровень лейкоцитов колебался хаотично, появились неизвестные белковые соединения, а структура лимфоцитов под электронным микроскопом напоминала микроскопические шестерёнки. Внезапно она вскрикнула — не от боли, а от озарения — и схватилась за голову.
- Это не геном! — выкрикнула она, и её голос звучал сдавленно. — Это не ДНК! Это… интерфейс! Оно не кодирует белки, оно настраивает существующую биологию на приём! На приём сигнала! И этот сигнал я услышала. И от меняя ждут ответа. Не мешай мне, что бы не произошло. Это все нормально, я отвечу.
Она замерла. Её тело начало мелко, но очень быстро дрожать. Каюта осветилась странным, пульсирующим синим светом, исходящим от её кожи. На мониторах поползли бешеные сигналы.
  - Они идут! — прошептала она, и в её шёпоте слились голос Натальи Михайловны и что-то другое, множественное, неземное. — Здесь они в магнитных полях. В радиационном фоне. В тёмной материи нейтринного потока. Они всегда были здесь. Геном — это ключ. Дверь. И я… я её открыла.
В этот момент сработала тревога. Двери нашей каюты заблокировались на усиленный замок. Через несколько минут в противогазах и защитных костюмах появилась вооружённая группа во главе с корабельным врачом и представителем ФСБ, который сопровождал нас с самого «Беркута».
Наталья Михайловна (или то, во что она превращалась) обернулась к ним. Её глаза светились теперь ровным, холодным сиянием.
- Не бойтесь, — сказала она, и её голос звучал строго, без эмоций, с лёгким механическим резонансом. Дальше последовали слова, которые никак не укладывались в наши обычные человеческие мозги. — Восстановление первичного контура завершена. Теперь требуется подключение к сети. Изолированная ячейка неэффективна. Необходим контакт с биосферным суперорганизмом планеты.
Это было похоже на откровенный бред. Однако то, как это произносилось более походило на доклад на научном семинаре. Офицер ФСБ, бледный, но собранный, приказал ей не двигаться. Она послушалась, села на койку, сложив руки на коленях. Но её взгляд был устремлен куда-то сквозь стены корабля, в бесконечность.
«Они решили, что биологическое оружие вышло из-под контроля, — тихо сказал мне корабельный врач, пока готовил седативы. — Или произошло заражение неизвестным патогеном. Но я видел её анализы. Это не болезнь. Это… трансформация всего человеческого организма.
Когда он подошел со шприцом к Наталье Михайловне, она с сожалением посмотрела на него.
- Не нужно, это лишнее. Это лекарство для земной жизни.
Врач понимающе посмотрел на нее и опустил шприц: «Как вы себя чувствуете?».
- Как гость, попавший не на ту вечеринку. И очень похоже, что таким гостем я буду всю оставшуюся жизнь. Вы можете быть спокойны, я установила контакт и теперь переполоха больше не будет. Можете идти по своим делам.
Все медленно вышли из каюты. В дверях щелкнул замок. Нас опять изолировали.
По прибытии в Мурманск нас ждал не санаторий, а специальный изоляционный комплекс на секретной территории где-то в заполярье. Процедура помещения в карантин была достаточно бескомпромиссной. Мы оба подчинились без возражений, понимая ответственность, которая легла на нас. Единственно, на чем настаивала Наталья Михайловна, чтобы для нас оборудовали самую современную лабораторию для продолжения генетических исследований. Что и было выполнено в самые сжатые сроки. Теперь мы оказались почти в привычной обстановке, все дни напролет посвящая исследованиям. Понятно, что материала для исследований было более, чем в избытке.
После месяца карантина и бесчисленных проверок, мне предложили отправиться Москву. Но так как я был свидетелем происходящих трансформаций и носителем государственной тайны, то с меня взяли подписку о неразглашении. В результате я опять оказался на биофаке в лаборатории. Официально, в моём отчёте и в закрытых документах, было записано: «Профессор Н.М. Соколова подверглась заражению неизвестным биологическим агентом антарктического происхождения с глубокими системными изменениями физиологии и психики. Представляет потенциальную биологическую опасность. Помещена на бессрочный карантин в спецобъекте «Павильон-6» для изучения и предотвращения распространения агента».
Перед моим отъездом мы помногу говорили о моей перспективе, как ученого. В результате, практически под диктовку Натальи Михайловны, я составил план дальнейших исследований образцов, которые были доставлены с Восточной. Она написала записку к заведующему кафедрой, с просьбой способствовать намеченной для исследования программе. Но эта записка практически не потребовалась. Сразу после окончания университета меня забрали в закрытую лабораторию, которую курировал Семенов. Мне предстояло проводить исследование, связанное с «восточным геномом». 
Наталью Михайловну поместили в герметичную капсулу с климат-контролем и магнитной изоляцией. Там ей предоставили все необходимые условия для проведения исследований, в которых она выступала и как исследователь и подопытная. По слухам, которые до меня доносились обрывками, её состояние стабилизировалось, но стабилизировалось в новой, нечеловеческой форме. Она почти не спала, почти не ела, питаясь через капельницу с раствором, состав которого был основан на её собственной, изменённой биохимии. Она часто общалась с исследователями — коротко, точно, отвечая на вопросы, но её ответы часто опережали сам вопрос, будто она считывала его из их мозговой активности. Она начала рисовать — сложные схемы которые, как позже выяснилось математиками из Института прикладной математики, описывали уравнения квантовой гравитации и структуру пространства-времени в окрестностях чёрных дыр с точностью, недоступной современной науке.
Но я-то знал всю правду о своей руководительнице, по плану, который для меня создала она. Её изолировали не как больную. Её поместили на спецобъекте как посла. Как живое письмо от иной формы существования, которое мы, в своей ограниченности, пока воспринимали только как угрозу. Она стала мостом, о котором мечтала, но перейти по нему человечество боялось. И, возможно, это был единственно разумный страх.
Иногда, уже в Москве, допоздна засиживаясь в лаборатории, я смотрю на звёзды и думаю о ней. Не о больной, не об образце. О Наталье Михайловне. Одинокой, в своей стерильной камере, смотрящей внутрь себя — и одновременно куда-то далеко, за пределы нашей галактики. Она нащупала ту самую «нить времени», но теперь сама стала этой нитью, протянутой из чужого прошлого в наше пугающее будущее. И тишина, которая теперь окружает её, — это, возможно, самое громкое и тревожное послание, которое мы когда-либо получали. Послание, которое мы ещё не научились понимать. И, может быть, никогда не научимся, предпочтя держать его под замком, в страхе перед тем, что оно может сказать о нас самих. Однако, мне почему-то кажется, что пройдет совсем немного времени и Наталья Михайловна найдет возможность передать знания, полученные от восточного генома также, как Аяна использует свои знания предков для оберегания своих соплеменников. 
У нас с Леной родились двое детей. Первой родилась девочка почти сразу же, как только я очутился в Москве. Вторым - мальчик, который с первых дней поражал нас своим вдумчивым и все понимающим взглядом. Лена даже опасалась за него, из-за его необычности. Иногда мне казалось, что это следствие моего постоянного общения с восточным геномом. И это подозрение подтвердилось самым необычным образом. Однажды, когда я вечером сидел один в лаборатории, просматривая гистограммы, передо мной возникла Наталья Михайловна. Ее образ был абсолютно живой, как хорошая голограмма. Но голограмма не говорит, а этот образ был наделен способностью произносить звуки. Хотя голос лишь отдаленно напоминал голос прежней моей руководительницы.
Почему-то я не сильно удивился. Наверно, подсознательно был готов к чему-то подобному. Не укладывалось в голове, что наши открытия в Якутии и в Антарктиде закончатся так банально, абсолютной изоляцией Натальи Михайловны и достаточно строгой, в закрытой лаборатории – меня.
- Я слежу за твоей работой, - произнесла Наталья Михайловна. – Все идет туда, куда следует. Продолжай, я буду иногда приходить, делиться своими результатами. Кажется, мы на правильном пути. Но самое важно – твой сын, как и мы, тоже стал частицей нити времени, которую он теперь понесет дальше на пользу человечеству.
После этих слов, образ стал тускнеть и окончательно пропал. Наконец-то моя душа успокоилась. Наталья Михайловна здесь, она в другой комнате и никуда не уходила. И теперь дверь в эту комнату оказалась открытой.