Жизнь до смерти

Кладбище №13, что у трамвайного кольца, считалось местом весьма оживлённым — в смысле, наоборот. Днём там гуляли пенсионеры с собаками, а ночью — привидения с метлами.

Привидение Вася, бывший бухгалтер при жизни и аккуратист при смерти, каждое утро начинал с генеральной уборки своего склепа. Он тщательно выметал паутину, хотя она появлялась исключительно для антуража, и протирал надгробие от пыли, которую приносили живые.

— Василиса, — говорил он соседке, — я не понимаю этих людей. Приходят, плачут, ставят цветы, а потом уходят и мусорят. У них, что ли, нет совести?

— У них есть жизнь, Вася, — философски отвечала Василиса, бывшая актриса провинциального театра. — А совесть, как известно, в комплект не входит.

Вася вздохнул. Вздох получился сквозняком.

— Вот скажи, Василиса, — задумчиво произнёс он, — а есть ли у них жизнь до смерти?

— Как это — до? — удивилась Василиса. — Мы-то знаем, что после смерти жизнь есть: вот она, мети, не хочу. А вот до… Это вопрос.

Так родилась великая идея — провести спиритический сеанс и вызвать живых.

Сеанс связи с живыми.

Для ритуала Вася достал старую бухгалтерскую книгу, в которой теперь записывал «душевные активы и пассивы». Василиса принесла театральный реквизит — свечи, зеркало и кружевную скатерть.

— Главное, — сказала она, — не перепутать формулу. А то вместо живых вызовем налоговую.

Они зажгли свечи, поставили блюдце и начали хором:

— О, живые, явитесь! Мы хотим узнать, есть ли у вас жизнь до смерти!

Блюдце на столе дрогнуло и медленно поползло к букве «Х».

— Хамы, — прошептал Вася. — Даже с того света грубят.

— Тише, Вася, это только начало, — успокоила его Василиса, поправляя свой эфирный чепец. — Может, это «хорошо»?

Блюдце, словно услышав, рвануло к «О», потом к «Р», снова к «О» и замерло на «Ш».

— Видишь! — торжествующе прошептала Василиса. — Они нас слышат!

Внезапно воздух в склепе загустел, свечи затрепетали, и посреди комнаты начало формироваться нечто. Сначала оно было прозрачным, как утренний туман, потом обрело очертания двух фигур, сидящих за столом. Фигуры были бледные, почти бесцветные, и смотрели на привидений с ужасом.

— Ой, мамочки! — прошелестел один из живых, студент-медик Петя. — Кажется, получилось.

— Я же говорил, не надо было пить ту настойку на мухоморах, — ответил его товарищ, начинающий поэт Лёва, и нервно поправил несуществующие очки. — Это галлюцинации. Причём какие-то… бытовые. Смотри, у того привидения даже счёты на полке стоят.

Вася и Василиса, в свою очередь, смотрели на гостей из другого мира с не меньшим изумлением.

— Какие они… прозрачные, — прошептал Вася. — И одеты странно. У них что, мода такая — ходить в джинсах и после смерти?

— Это не после, это до! — поправила Василиса. — Смотри, они нас боятся. Бедняжки. Наверное, у них там, в их мире, страшно.

Она сделала шаг вперёд, стараясь выглядеть как можно более гостеприимно, и произнесла своим лучшим театральным голосом:

— Не бойтесь, духи живых! Мы не причиним вам вреда!

Петя и Лёва вздрогнули.

— Оно говорит! — вскрикнул Лёва. — И какое культурное! Не то что наш декан. Петя, спроси у них что-нибудь важное!

Петя, как будущий медик, решил подойти к вопросу с научной точки зрения.

— Уважаемые… э-э-э… сущности! Скажите, есть ли жизнь после смерти?

Вася и Василиса переглянулись.

— Какой странный вопрос, — пожал плечами Вася, отчего его саван слегка колыхнулся. — Конечно, есть. Вот же мы. Убираемся, ведём учёт, иногда устраиваем вечера поэзии у склепа номер семь. А вот вы нам скажите, есть ли жизнь до смерти?

Теперь настала очередь Пети и Лёвы недоумённо переглядываться. Их прозрачные фигуры слегка замерцали от когнитивного диссонанса.

— Как это — «до»? — пробормотал Лёва, поэт. — Жизнь, она и есть… до смерти. А потом — всё. Или не всё? Мы за этим и пришли.

— Погодите, — вмешался практичный Петя. — Давайте уточним терминологию. Вы утверждаете, что вы — это то, что бывает после?

— Ну разумеется! — с достоинством ответил Вася. — Вот, пожалуйста, свидетельство о смерти, серия ГХ, номер 4512. Всё запротоколировано. А у вас что? Свидетельство о рождении? Фикция! Бумажка, которая в любой момент может аннулироваться.

— Но мы же… едим, спим, ходим на лекции, — растерянно сказал Петя. — Влюбляемся, в конце концов.

Василиса мечтательно сложила свои эфирные руки.
— Ах, влюбляетесь! Это так… эфемерно. А у нас всё стабильно. Покой, порядок, вечность. Никаких тебе дедлайнов и ипотек. Вот у соседа, Иннокентия Поликарповича, уже третий век одна и та же ограда стоит, и ничего, не жалуется. А вы? Сегодня влюбились, завтра разлюбили. Суета!

— Так это и есть жизнь! — воскликнул Лёва, воодушевившись. — В этой суете, в мимолётности, в погоне за несбыточным! В страданиях и радостях!

— В страданиях? — хмыкнул Вася, поправляя стопку старых счетов на полке. — У нас из страданий только одно: живые опять намусорили у памятника неизвестному дачнику. А у вас, я слышал, есть работа, налоги и понедельники. Это правда?

Петя и Лёва понуро кивнули. Их призрачные силуэты стали ещё бледнее.

— Ужас какой, — сочувственно прошептала Василиса. — Бедные, бедные духи. И как вы только выносите это своё «до»?

— Постойте, — вдруг вскинулся Петя. — Но ведь вы тоже чем-то занимаетесь! Вы вот… убираетесь.

— Это для души! — гордо заявил Вася. — Эстетическое удовлетворение от порядка. А не ради зарплаты, чтобы потом купить себе… что вы там покупаете? Смартфоны?

— А вечера поэзии? — не унимался Лёва. — Я тоже пишу стихи!

— О, это совсем другое! — всплеснула руками Василиса. — Мы читаем о вечном. О тленности бытия, о красоте увядания. А вы о чём пишете? О любви, которая пройдёт? О весне, которая закончится? Какая тоска!

Внезапно блюдце на столе снова задвигалось, закрутилось волчком и с дребезгом упало на пол. Свечи погасли. Прозрачные фигуры студентов задрожали, истончаясь, как дым на ветру.

— Канал связи нестабилен! — крикнул Петя. — Нас затягивает обратно!

— Подождите! — воскликнул Вася. — Так есть ли она, эта ваша жизнь? Или это просто подготовка к нашей, настоящей?

— А ваша?! — эхом донеслось от Лёвы, чья поэтическая натура уже таяла в воздухе. — Может, ваша вечность — это всего лишь эхо нашей мимолётности?!

И с этими словами призраки живых исчезли.

В склепе повисла тишина, нарушаемая лишь сквозняком, который теперь казался особенно задумчивым.

— Эхо… — повторил Вася, глядя на пустое место, где только что сидели гости из мира суеты. — Ты слышала, Василиса? Эхо нашей мимолётности…

— Какая безвкусица, — фыркнула Василиса, но в её голосе не было обычной театральной уверенности. — Подумаешь, поэты. Они и при жизни такое говорят.

Она принялась собирать реквизит, но её прозрачные руки двигались медленно, неуверенно. Вася подошёл к своему надгробию и провёл по высеченным датам. 1888–1938. Пятьдесят лет. А потом — вечность. Стабильность. Порядок. Никаких тебе понедельников.

— А ведь они, наверное, сейчас пьют чай, — вдруг сказал он. — Или спорят о чём-то. Может, даже смеются над нами. «Бытовые привидения», — передразнил он. — А что, если… что, если они правы? Что, если наша вечность — это просто длинный, бесконечный антракт, а настоящее представление идёт там, у них?

— Перестань, Вася, — строго сказала Василиса. — Ты сейчас договоришься до того, что и налоги платить было не так уж и плохо.

— Нет, ну правда! — не унимался он. — Они там влюбляются, страдают, пишут стихи о весне… А мы? Мы вытираем пыль с вечности. Может, мы и есть те самые призраки? Призраки настоящей жизни, которая кипит где-то там, за оградой.

Он посмотрел в маленькое, затянутое паутиной окошко склепа. За кладбищенской стеной прогрохотал трамвай, сверкнув искрами. В его окнах на мгновение мелькнули силуэты людей — яркие, плотные, настоящие. Они ехали куда-то, спешили, жили.

Василиса подошла и встала рядом. Она молчала, но её эфирный силуэт, казалось, поник. Впервые за много десятилетий их упорядоченный, понятный и совершенно стабильный мир дал трещину. В него ворвался сквозняк сомнения, куда более пронзительный, чем тот, что гулял между могил.

— Знаешь, Вася, — тихо произнесла она, нарушив долгое молчание. — А я ведь при жизни так и не сыграла Дездемону. Всё откладывала. Думала, успею.

Они стояли и смотрели на далёкие огни города, на этот странный, суетливый и пугающе прекрасный мир, где у людей была жизнь. Жизнь до смерти. И впервые за всё своё посмертное существование они позавидовали не вечному покою, а мимолётному, яркому, как вспышка трамвайной искры, мгновению.

А в это же время в студенческом общежитии, пропахшем жареной картошкой и дешёвым кофе, приходили в себя Петя и Лёва.

— Ну и привидения, — выдохнул Лёва, наливая в кружку воды дрожащей рукой. — Скучные, как лекция по сопромату. Только и разговоров, что про уборку и стабильность.

— Зато у них нет сессии, — практично заметил Петя, массируя виски. — И ипотеку им брать не надо. Ты слышал? «Покой, порядок, вечность». Звучит, конечно, тоскливо, но после трёх бессонных ночей над анатомией — даже как-то заманчиво.

Лёва посмотрел в окно, за которым начинался серый рассвет. Дворник в оранжевой жилетке уже гремел лопатой.

— «Эхо нашей мимолётности», — пробормотал он, пробуя фразу на вкус. — А что, если они правы, Петя? Что, если всё это — наша учёба, любовь, стихи, жареная картошка — просто короткая, бестолковая прелюдия к бесконечной уборке склепа? Мы тут мечемся, страдаем, чего-то хотим, а настоящая, основательная жизнь — она там. Без суеты.

— Ты сейчас договоришься до того, что наш декан — образец осмысленного существования, — хмыкнул Петя. — Брось. Это были просто… эманации. Коллективное бессознательное, усиленное твоей настойкой.

Но уверенности в его голосе не было. Он вспомнил спокойное достоинство призрака-бухгалтера и его убийственный аргумент про свидетельство о смерти. А ведь и правда, бумажка-то понадежнее будет, чем свидетельство о рождении. Такую уже не аннулируешь.

— А та, вторая, актриса… — задумчиво протянул Лёва. — Она так говорила о вечности, будто это главная роль, о которой она всегда мечтала. А мы… мы просто массовка в короткометражке. Промелькнули в кадре — и всё, титры.

Они замолчали, и в этой тишине звуки просыпающегося города — шум первого трамвая, крики птиц, далёкий гудок машины — вдруг показались им невероятно хрупкими и отчаянно ценными. Словно это был саундтрек к спектаклю, который вот-вот закончится.

— Знаешь, Петя, — сказал Лёва, решительно отодвигая кружку. — Я сегодня же позвоню Ленке и позову её в кино. А то всё откладываю. Думаю, успею.

Петя кивнул, глядя на огромный том «Анатомии человека», который казался ему теперь не источником знаний, а просто очень толстым напоминанием о конечности всего сущего.

— А я, пожалуй, всё-таки сдам этот зачёт по гистологии, — сказал он. — А то как-то глупо будет прийти в вечность с «хвостом».

Они посмотрели друг на друга и впервые за утро рассмеялись — немного нервно, но искренне. Мир за окном больше не казался серым и унылым. Он был мимолётным, суетливым, полным понедельников и зачётов, но он был их. И это было единственное, что имело значение.

А на кладбище № 13 тоже наступал рассвет. Привидениям полагалось прятаться по своим вечным квартирам, уступая место живым.

— Пойду, подмету, — вздохнул Вася, но в его голосе уже не было прежнего энтузиазма. Он взял метлу, которая теперь казалась ему не орудием наведения порядка, а символом бессмысленной рутины.

— Постой, Вася, — остановила его Василиса. Она стояла посреди склепа, и её силуэт светился в первых лучах солнца особенно нежно. — Почитай мне стихи.

— Какие стихи, Василиса? — удивился Вася. — У меня только годовые отчёты за тысяча девятьсот двадцать третий. Дебет, кредит, сальдо…

— Не твои. Того мальчика, поэта.

Вася на мгновение замер, прислушиваясь к чему-то внутри своей бесплотной сущности. Потом он медленно кивнул.

— «Эхо нашей мимолётности», — почти беззвучно прошептал он. — Хорошо сказано. Пожалуй, даже лучше, чем у Иннокентия Поликарповича про тлен. В его стихах слишком много существительных.

Он отложил метлу. Впервые за девяносто лет генеральная уборка могла и подождать.

Я – тень, что ищет свет,
В лабиринте дней и лет.
Мой путь – лишь отзвук прошлых снов,
Среди забытых голосов.

И каждый шаг мой – эхо тишины,
Что растворяется в рассветной мгле.
Я слышу шепот ветра, что незрим,
И чувствую касание земли.

Я – тень, что ищет свет,
В лабиринте дней и лет.
Мой путь – лишь отзвук прошлых снов,
Среди забытых голосов.

Но где-то там, за пеленой тумана,
Горит звезда, что манит за собой.
И я иду, не зная, что там ждет,
Лишь веря в свет, что станет мне судьбой.

Я помню, как когда-то был живым,
Как солнце грело, как смеялся я.
Но время стерло краски, звук утих,
Оставив лишь обрывки бытия.

Я – тень, что ищет свет,
В лабиринте дней и лет.
Мой путь – лишь отзвук прошлых снов,
Среди забытых голосов.

И вот, я вижу проблеск впереди,
Неяркий, но такой желанный луч.
Он пробивается сквозь сумрак, сквозь дожди,
И разгоняет призрачную туч.

Я ускоряю шаг, забыв про боль,
Про страх, про холод, что сковал меня.
Ведь там, где свет, там жизнь, там новая роль,
Там я смогу себя найти, любя.

И вот, я выхожу из темноты,
Навстречу солнцу, что сияет ярко.
Я – тень, что обрела свои мечты,
И стала светом, что горит так жарко.

Мой путь был долгим, полным испытаний,
Но я прошёл его, не сдавшись никогда.
И теперь я знаю, что нет границ у желаний,
Когда в душе горит живая звезда.

Василиса слушала, затаив дыхание. Это было не просто стихотворение, это была история. История о потерянной любви, о несбывшихся мечтах, о вечном поиске смысла.

А над городом вставало солнце, одинаково освещая и старые надгробия, и окна студенческого общежития. Два мира, отражаясь друг в друге, как в старом театральном зеркале, на мгновение увидели не призраков, а самих себя. И каждый, с ужасом и восторгом, подумал об одном и том же: «А ведь жить-то, оказывается, надо сейчас».

И было совершенно неважно, где это «сейчас» находилось — до или после.