Линии любви в магическом круге безумия

Мама Маринки олицетворяла ту уверенную жизнерадостность, которая жила и в моём отце. Именно поэтому мама Маринки внутренне тянулась к такому человеку, как мой отец. Это тяготение никак не реализовывалось в жизни - они могли радостно перекинуться парой слов при случайной встрече, и всё. Мой отец преподавал в местном филиале московского ВУЗа. Мама Маринки была судьёй. Их профессиональные пути не пересекались никак. Но мой отец  принимал горячее участие в судьбе любого, кто оказывался у него на пути, и в своё время помог и брату Маринки Максиму: у того не ладилось с  учёбой в этом самом филиале.

Маринка была моей любимой школьной подругой. Взаимная симпатия родилась ещё в детском саду во время так называемого "тихого часа" - я его терпеть не могла, энергия бурлила и не позволяла закрывать глаза днём, тем более под насильственным давлением воспитательницы. И единственной собеседницей, которую  я благодарна запомнила, была Маринка, которую, видимо, в этот  раз положили спать со мной рядом. Именно эта поддержка оказалась наиважнейшей и даже момент унизительного наказания за болтовню во время "тихого часа" -  мою кроватку тащили в умывальную (и туалетную по совместительству) - в тот раз как-то смикшировался этим фактом дружеской поддержки.

В последней четверти второго класса мы переехали в другую квартиру и я пришла в новую школу. Маринка оказалась моей одноклассницей - она с детского сада дружила со Светкой и я как-то естественно примкнула к их дружескому альянсу. Я любила обеих - они были разные, но, каждая по-своему, ужасно милые. Сейчас я понимаю, что играл роль и уровень  наших родителей, не сам по себе, а как следствие внутренней одарённости и силы. Родители Маринки - статусные юристы, отец Светки - директор завода, мама - партийный деятель.  Ну и - полная семья, относительный достаток, нужные важные  связи... Благополучие определяло нашу манеру поведения безотчётно - несмотря на осознаваемую неуверенность в себе, на любые аспекты "комплекса неполноценности", увы, продиктованного именно безусловным могуществом родителей, которые тоже совершенно его не осознавали - и в отношении нас, и в отношении общественного восприятия: самопонимание есть следствие долгого и упрямого самоосознания.

Мама Маринки  радостно встречала меня, когда я приходила, и это было самым главным. Помню, однажды она сказала, что у меня римский профиль. Моя собственная мама вечно смеялась  "твой нос бог семерым нёс. А ты думала, что это конфетка и - схватила" - она считала эти насмешки безобидными. Маму я любила бесконечно и поэтому её насмешки запоминались больше, чем ежедневная забота и одержимость  самоотдачи. Поддержка Маринкиной мамы оказалась решающей - она не прибавила уверенности в себе, но искренняя симпатия красивого взрослого человека утолила мою печаль.

Брат Маринки Максим был старше нас на несколько лет и у меня, восьмилетней, поначалу вызвал просто страх. Что-то было в пристальном взгляде его серых глаз, в его фигуре профессионального боксёра - что отталкивало меня. Кстати, сейчас я понимаю, что его голова была всё время как бы втянута в плечи, он просто сутулился так же, как и Маринка. Но внешность Маринки я даже не рассматривала, человек, которого искренне любишь, прекрасен. С возрастом Маринка распрямилась и расцвела и её образ стал напоминать киногероинь сороковых, стиль Греты Гарбо или Марлен Дитрих. Маринка безумно любила брата, он для неё был непреложным авторитетом во всём. Я помню её восхищённый рассказ о том, как Максим в компании других ребят бродил по улице и высмеивал идущих впереди девушек. Что-то типа "девушка, что за макароны у вас из-под юбки торчат? А, это ноги?" Я же этот рассказ воспринимала как немотивированную агрессию и он только усиливал мою неприязнь.

Много лет спустя Маринка рассказала, что, оказывается, я очень нравилась Максиму, по крайней мере, он отзывался обо мне с восхищением. И этот факт на тот момент страшно Маринку задел. А меня изумило это внезапное откровение. К тому времени я уже осознавала силу собственной личности и ещё одно подтверждение обладания"кольцом всевластия"  радовало не только фактом, но и бесспорным бескорыстием его удостоверения со стороны любимой подруги.

Нам всем ужасно не хватало любви! Мы сами дарили её безвозмездно насколько хватало сил. Но радары нашей души чаще были настроены на восприятие - и противостояние - латентной агрессии, которую тоже вполне безотчётно источал социум... И наши родители были в той же степени равно беззащитны перед ним. Страх жил внутри каждого и любовь пожиралась этим страхом, приобретая форму семейной диктатуры как безотчётной защиты от притязаний общества.

Моя бабушка после потери первого и любимого мужа вышла замуж опять. Второй муж, мой любимый дедушка, был добр и к ней, и к падчерице, моей любимой тёте. Бездетная сестра бабушки с мужем жили в соседнем доме. Сестры очень дружили. Моя мама вызревала в материнском чреве, когда арестовали отца и дядю - и вошла в жизнь в атмосфере "страха и трепета". Отец вернулся из ссылки "поражённым в правах" и обнаружил свояченницу, сбежавшую из ссылки после смерти мужа и уничтожившую документы. Мамина мама умерла рано, не выдержало сердце, сумев перед смертью заменить паспорт мужу, убрав унизительную запись, и сделать новый паспорт сестре.   Сестра, моя любимая бабушка, осталась жить рядом со свояком, моим любимым дедом. Дистанция между двумя травмированными лагерем людьми и вынужденность сосуществования - дед, землеустроитель и преподаватель техникума, получал пенсию, бабушке платили 10 рублей как безработной иждивенке и она материально зависела от свояка - ощущалась всегда. Но каждый из них любил и нас, детей, и нашу семью беззаветно.

У отца был репрессирован дед, а отец умер рано и это существенно сказалось на  характере моего отца. Старший из четверых братьев, он заботился о семье и эта безусловная ответственность  в нелёгкие военные годы выковала характер дружелюбный и вполне жизнерадостный.

И Маринка, и Максим от своих родителей унаследовали великодушие -  наивное самоутверждение Максима в юности от чувства неуверенности в себе исчезло впоследствии. Маринка относилась ко мне с серьёзным и искренним восхищением. Я абсолютно ей доверяла и, когда она вдруг потребовала моего исключения из танцевального проекта - "ты слишком выделяешься, это плохо" - я приняла это как должное. Лёгкое чувство обиды в тот момент соединилось с уже навязанной и привычной виной - я вечно "выделялась" и это порицалось всеми, моей мамой в первую очередь.

Я помню момент, как Маринка вдруг перестала со мной разговаривать. Я никак не могла понять, в чём дело, я не понимала своей вины, но готова была в ней раскаяться! Вскоре их семья уехала в другой город. И когда, спустя год, мы встретились, Маринка уже не вспоминала причины разлада и мы стали общаться как обычно. Сейчас я предполагаю, что дело было именно в том самом восхищённом высказывании Максима в мой адрес... Мне и в голову не могло придти, что я стану объектом ревности подружки, чью ценность я ощущала как нечто превосходное. Маринка всегда поражала искренним бескорыстием любого формата - в этом мы с ней были похожи, но других подобных в среде моего общения я не встречала. И ценность Маринки в моих глазах оставалась неизменно высокой. Светкино бескорыстие не проявлялось зримо, лишь дополняя органику её кажущейся беспечности.

Общение с Маринкой было более возвышенно одухотворённым, со Светкой - более милым и непринуждённым.  Помню урок истории на темы Древней Греции: Маринка рисует нежных девушек в туниках, я восхищённо любуюсь. Светка жила рядом со школой и с утра я заходила к ней, чтобы буквально 3 минуты пройти с ней рядом по двору и явиться в школу вдвоём. Её мама тоже была приятной и приветливой. Маринка сама конструировала и шила себе одежду. Светку одевала портниха. Помню, мне страшно понравилось её платьице - свободного фасона с отстроченной кокеткой, цвета морской волны. Я попыталась заказать себе похожее в ателье - результат мне не понравился: порхающее обаяние Светкиного наряда исчезло в прямом бездарном покрое моего.

Светка часто вызывала у меня умиление. Как-то нам задали дурацкий, с моей точки зрения, шуточный стишок татарского поэта и Светке никак не удавалось его выучить. Я же легко запоминала самые дурацкие стихи. Смеясь, Светка щурила  глаза - эта гримаска была тоже ужасно милой. Мы все трое были отличными бегуньями, участвовали в школьных соревнованиях. Мне нравилась Светкина стать - широкоплечая и худенькая, лёгкая в движениях.

Но все мы, без исключения, страшно боялись проявить свои чувства. Может, потому, что под спудом испытанного таился такой огнеопасный груз, что - вырвись наружу, сжёг бы каждого. Мама нередко плачем доводила себя почти до истерики. И моё волнение часто прорывалось едва сдерживаемыми слезами. Волны слёз гасили огонь чувства и он на время утихал.

Со времени школьного расставания мы с Маринкой уже никогда не встречались в реальности, но загадочным образом каждый раз находили друг друга виртуально. Последний раз мы встретились во время каникул в десятом классе - наша подруга Светка приехала к Маринке в гости, а я гостила неподалёку у любимой тёти. После школы Светка поступила в тот же ВУЗ, что и Маринка, только на другой факультет. А спустя год пришёл конец их так долго длящийся дружбе. Ещё в школе как-то раз Маринка сказала: "Ты мне Светку не заменишь".  Они в самом деле дружили абсолютно, взахлёб. Но чувство ревности мне не знакомо в принципе - повторю, я любила обеих. Светка виделась  мне куда более хрупкой и уязвимой и искреннюю привязанность к ней со стороны Маринки я считала естественной защитой её хрупкости.
И была удивлена, много лет спустя услышав от Маринки, что Светка оказалась буквальным исчадием ада. Маринка не входила в подробности, я не задавала вопросов - к тому времени Маринка  пережила настоящую трагедию: покончил с собой младший сын, шагнул с крыши в наркотическом угаре в 18, и я опасалась, что мой неловкий вопрос выстроит защитную стену с её стороны. Маринка умела дистанцироваться и могла быть безжалостной к промахам - и это её свойство, другая сторона её целостности, принималось мною безусловно.

Со Светкой мы встретились в Москве на втором курсе обучения в институте - она срочно перевелась, буквально сбежала после конфликта с подругой. Причина была в мальчике - Светка утверждала, что Маринка разрушила их завязывающийся роман. Поскольку Маринка довольно быстро вышла именно за него замуж, будучи беременной... конфликт имел скрытую подоплёку. Брак Маринки, поначалу, по её словам, очень счастливый, рухнул после самоубийства младшего сына: муж сильно пил. Потом умер и Максим, любимый брат - сын носил то же имя. И Маринка, по её словам, пристрастилась к хорошему вину -  вместе со  старшим сыном открыла своё дело, как профессиональный архитектор построила дом на берегу Волги, растила внука. И всё же возникало ощущение, что жизнь разбита вдребезги.

Как мне видится теперь, я настолько же нуждалась в Маринке, как Маринка нуждалась в Светке. Мне импонировала Маринкина мягкая сила. А для Светки, вполне возможно, она представлялась чрезмерной и, вероятно, порою тяготила. Иногда Светка вырывалась из-под Маринкиной опеки - уезжала в спортивный лагерь и обзаводилась новым кругом приятельниц. Разорвав отношения и переехав в Москву, Светка ненадолго увлеклась альпинизмом. Тогда же мы с ней предприняли авантюру поездки в Ленинград к её знакомой по альплагерю. Помню вдохновенный сумбур: в первый же вечер мы со Светкой довольно поздно вернулись из театра и дверь нам никто не открыл. Настойчиво барабанить мы постеснялись и отправились ночевать на вокзал. Там уже мне пришлось проявить инициативу и напроситься у служителей поспать на матрацах в огромном привокзальном здании - была поздняя осень, к нам в компанию прицепился молодой человек и я дрожала от холода, лёжа между ними. Полагаю, им было ещё холоднее.

Мы ездили в общежитие друг к другу, иногда я попадала на внезапную тусовку, всегда по поводу, так получалось в те времена. В компании Светка словно бы теряла себя не только от вина, но и от безотчётного самоотречения, как бы растворяясь во множестве чужих воль.

Со Светкой я дружила до замужества, потом она исчезла.  Её хрупкая милота сочеталась с реальной слабостью пристрастия к алкоголю. Пил отец, красивый мужчина, директор ликёроводочного завода. Мать делала успешную партийную карьеру и, вероятно, выпивала тоже. Классе в шестом Светка весело рассказывала, как они с подружкой на каком-то празднике с родителями напились шампанского и очень веселились. Для меня тогда и сейчас это было противоестественно. Это пристрастие, по-видимому, сломало Светке судьбу - ей удалось, как инженеру-строителю, получить большую комнату в Москве в пятиэтажной "двушке" и хитрая  старуха-соседка довольно скоро написала кляузу о "пьяных оргиях", вероятно, приплела и проституцию... Короче, Светку из Москвы выселили и её след потерялся.

Светка, в отличие от Маринки, не была для меня поддержкой - она была некой эстетической субстанцией, вдохновляющей самим фактом существования. Она была - надеюсь, и остаётся - очень лёгким человеком. Таким - после внезапной и ранней смерти - посвящают песни типа "Звёздочка моя ясная", такими они остаются в памяти. Уже в Москве, живя в институтском общежитии, она безответно влюбилась в равнодушного красавца, а его скромный дружок буквально боготворил Светку. Когда она вдруг занялась бальными танцами, её атаковал страстными признаниями партнёр, вызывавший у неё оторопь. Её личная жизнь так и не сложилась до самого отъезда-изгнания из Москвы. И отсутствие каких-либо известий о ней на протяжении стольких лет не внушает надежд на лучший исход.

И сейчас я, поэт Троянцева, пытаюсь разгадать метафизическую тайну треугольника наших судеб. Себя я считаю абсолютно счастливой. Самым тяжёлым испытанием была внезапная смерть мамы - без неё родной город стал чужим. Смерть младшего брата длится в памяти глубочайшим сожалением. Смерть отца - тоже. Я получила от своей семьи куда больше, чем они, заклятые виктимностью,   стремились  отдать мне: я безмерно благодарна их роли в моей жизни.

И, может быть, наша троица просто подтверждает точность выбора творческого псевдонима - Троянцева - в более заземлённом ключе, чем "Афины и Иерусалим" любимого Шестова - "Троя и Троица" моей собственной интерпретации, магический узел чисел 1933 -1999, в которые заключены 66 лет маминой жизни... "Отрезок века, строго кратный трём: две тройки, две шестёрки, две девятки. Судьба посередине." Магический круг  безумия - status quo торжества homo faber в жестоком контексте "атомного века" - оказался разорван силовыми линиями моей любви.

Светка, мой эстетический стимул...  её судьба мне неведома, но предвижу грустное. Маринкина ставка на счастье - бесконечно любимый внук, успешный и добрый умница. Их роль в моей жизни велика и прекрасна, они прочертили ясную и чёткую линию любви в моей творческой многомерности и я очень признательна им обеим. Но счастье - интимный источник самопостижния в непрерывном диалоге с Творцом. Им нельзя поделиться, его можно только источать.