Вопреки и благодаря

    Мне хочется рассказать о трёх русских женщинах,  которые в 19-м веке  ВОПРЕКИ  своей гендерной принадлежности и БЛАГОДАРЯ верности своим идеалам и наклонностям оставили  значительный след в истории своей страны.
Начну с Елизаветы Николаевны  Водовозовой (в девичестве Цевловской), известной как детский педагог и общественный деятель, чьими мемуарами «На заре Жизни» зачитывались в начале 20-го века. В 1939 г. О.К.Невзглядова (моя мать) переработала эти материалы, и с тех пор повесть «История одного детства» служит многим поколениям российских читателей удивительным свидетельством ушедшей эпохи.

 В мемуарах Е.В  описан дворянский уклад жизни в провинциальной глуши перед падением крепостного  права. Портреты помещиков – их нелепые обычаи и поведение - запоминаются так же, как  Гоголевские персонажи  из «Мёртвых душ». Приведу пару примеров.
 
Вот как описывает своего крёстного Е.В, которая любила в детстве посещать его со своей няней. За  пристрастие к духам крёстного прозвали «духовитым барином». Жившие в городе дочери присылали ему на все праздники  то флаконы духов, то пахучие мыла и ароматические свечи. Живя одинокой жизнью, все доходы он тратил на своё ублажение – завёл учёного повара и садовника, обученного выращивать только сильно пахнущие цветы.. Но его главной удивительной страстью стали гробы.

 Когда-то давно, заболев, он увидел страшный сон, как пьяный столяр  старается запихнуть его после смерти в гроб, сделанный не по  мерке. Кости крёстного хрустели и он испытывал страшную боль. Выздоровев, крёстный решил заранее заготовить себе гроб. Своего крепостного столяра он отправил учиться в Москву, и, когда тот освоил профессию гробовщика, начал заготовлять гробы. Узнав, что перед смертью больной может сильно усохнуть, либо, наоборот распухнуть от водянки, он стал запасаться гробами разных размеров и складывать их  в сарае. Во всех гробах лежало сухое сено, и крёстный, чтобы показать Лизочке и няне, как после смерти ему будет удобно в них, ложился то в один, то в другой.

Другой помещик, брат покойного Лизиного отца, Максим Григорьевич, прославился на всю округу своим отчаянным женоненавистничеством. Но он не всегда был таким. До печального случая, изменившего его жизнь, он жил постоянно в Петербурге, а в поместье приезжал ненадолго летом, чтобы «поправить дела», т.е. продать часть своего леса или кого-то из крепостных и запастись  деньгами. Будучи  кутилой и любителей женского общества, он  их быстро проматывал зимой.

 В деревне он вдруг  безумно влюбился в крепостную одного помещика, Варю.  Выполняя обязанности горничной, она научилась у своей барышни и грамоте и хорошим манерам. «Дядя Макс» выкупил Варю и увёз в своё поместье. Он дал ей волю, но жениться  отказался даже после рождения дочери. Однажды, вернувшись после недолгой отлучки, М.Г. не застал ни Вари, ни дочки.  В оставленном письме он прочёл, что Варя не верит в чувства М.Г., не желающего на ней жениться, и  поэтому уходит к человеку, с которым будет повенчана прежде, чем М.Г прочтёт эти строчки.
Читая это письмо, «Дядя Макс» рычал как зверь, а затем у него начались судороги и его всего перекосило. После случившегося  припадка он так и не пришел в себя. До самой смерти он уже не выходил из дома и проводил время сидя в кресле у окна. Отныне он не разрешал ни одной женщине пересекать порог своего дома. Зато брата Лизочки,  своего крестника Зарю, он охотно принимал, часами играя с ним в дурачки и ведя длинные беседы о подлости женщин.

 Лакей и  повар, всегда находящиеся при нём, должны были докладывать ему обо всём, что делалось в деревне. Они тотчас заметили, что барина больше всего интересуют рассказы о том, как тот или иной из его крепостных «побил свою жёнку». Выслушав такое сообщение, М.Г. приказывал вечерком позвать к себе драчуна и выдать  ему в поощрение из амбара ржи или овса. Провожая «героя», дядя Макс всегда говорил одни и те же слова: «Да... бабу надо держать в  ежовых рукавицах» или «Бабу надо бить смертным боем».
 
Лизочка вспоминает, что неподалёку от их поместья  на другой стороне озера жило много мелкопоместных дворян. Перед их ветхими домишками тянулась длинная грязная улица с топкими вонючими лужами . По ней  всегда бегало множество собак, разгуливали свиньи и проходил с поля домашний скот. Хотя мелкопоместные владели всего несколькими крепостными, которые жили в том же помещении за перегородкой, в людской всегда было тесно и грязно – спали на лавках, на печи, на полу. Половину комнаты занимали ручной  жернов и ткацкий станок. По избе бегали куры, собаки и кошки, под столами стояли корзины с птицей на яйцах. Грязь и скученность в «господской» половине почти не уступала «людской».

 Как хозяева, так и их многочисленные родственники и приживалы проводили дни в безделье. Их «дворянское достоинство» не позволяло им даже самим убирать постель, вытирать пыль или наводить порядок на своём столе. Никаких книг, кроме календаря или сонника в их домах не водилось. Они убивали время за игрою в «дурачки» или в сплетнях и ссорах, часто подавая властям жалобы на своих соседей.

 Когда бедные дворянчики  в именины или праздники приходили поздравлять богатых помещиков, те обычно не сажали их за общий стол, а приказывали накормить их в каком-нибудь закутке. Если же иногда хозяин  и сажал  мелкопоместного за общий стол, то для того только, чтобы выставить его шутом и позабавить общество. «А ну-ка,  Селезень, – расскажи-ка нам, как ты с царём селёдку ел...». А вот ей-богу же ел! – радостно восклицал Селезнёв, польщённый вниманием к своей особе, и в очередной раз заводил  своё глупое враньё .

Небогатые помещики Цевловские резко отличалось от своего окружения. Отец семейства, Николай Григорьевич, был образованным  умным человеком, знавшим европейские языки, литературу и музыку. В своей усадьбе он устроил театр,   сам переводил пьесы с французского и разучивал с детьми роли. Играли на сцене и крепостные – одиннадцать человек были исключительно предназначены для театра. Все принадлежности и костюмы были самодельными, так что дети никогда не сидели без дела. В дни представлений дом Цевловских ломился от гостей – съезжались не только члены помещичьих семей, но и все домочадцы, гувернёры, лакеи и горничные.  Театр и приёмы стоили немалых денег и семья явно жила не по средствам.

 Когда отцу предложили место уездного судьи в маленьком городке Поречье Смольненской губернии, он переехал туда со всей семьёй, т.к. в городе легче доставать книги и давать образование детям, к тому же он надеялся скопить деньги, чтобы выплатить долги. Зиму семья жила в городе, а лето проводила в деревне.
 Но весной 1848 г. в городе  разразилась холера. Отец стал первой её жертвой. Умирая, он просил матушку продать  лучшую часть  имения, чтобы погасить  долги и самой заняться  хозяйством, взяв в помощь старосту из крестьян и преданную семье няню, а детям  просил непременно дать образование. Вслед за отцом смерть унесла семерых детей. Последней слегла с холерой  младшая дочь, Лизочка, но её удалось спасти. После её выздоровления матушка, продав дом, с детьми – двумя сыновьями, тремя дочерями и преданной няней окончательно перебрались  в деревню.

  Матушка целиком ушла в хозяйство, не обращая на детей никакого внимания (не до того ей было!) и во всём наводила жестокую экономию. По вечерам во всём доме горели лишь две свечи - одна в столовой на столе, за которым сидели все дети с матушкой и няней, другая в девичьей. Зимой братья учились в городе в военных корпусах, а Лизочка ни на шаг не отходила от любимой няни.   Она же и напомнила матушке, когда девочка подросла, что пора позаботиться о её образовании. Петербургский дядюшка,  влиятельный генерал, сумел  устроить Лизу за казённый счёт в Смольный институт.
 
Поездка в Петербург возбудила в ней радужные надежды – Лизочка надеялась найти там подруг, которых у неё никогда не было, и стать прилежной ученицей, чтобы не посрамить своего дядюшку. Но за высокими монастырскими стенами Смольного  её ждали сплошные разочарования. Она оказалась  в казарме в подчинении злобных и вздорных классных дам, под стать грубой  и высокомерной директрисе Леонтьевой. Вот что вспоминает об этом периоде своей жизни Лизочка.

 Суровая дисциплина, холод в помещении, ранние вставания и постоянный голод делали жизнь в институте чрезвычайно тяжёлой. Хотя по закону воспитанницы  должны были  получать от казны всё необходимое, но на самом деле им приходилось тратить порядочную сумму в год. Деньги хранились у классных дам, которые покупали  необходимые туалетные принадлежности, вроде мыла, зубных щёток и гребёнок, навязывая всё самоё дорогое. Воспитанницы  должны были давать кое-какие деньги горничной и скидываться на подарки классной даме в день её именин. Тратиться приходилось, чтобы купить себе по размеру корсет и обувь – от казённых оставались синяки и мозоли. Подстрекаемые классными дамами и больше всего боясь, что их заподозрят в бедности, институтки  постоянно выпрашивали у родителей деньги. Так как их не пускали к родным ни на лето, ни на праздники, они мало-помалу забывали свой дом и своих родных. В редкие часы свиданий им даже не о чем было говорить друг с другом.
 
Как краснела институтка из небогатой семьи, когда в  приёмные дни ей приходилось садиться  подле плохо одетой матери!  Как страдала она, когда в это время нарочно, чтобы сконфузить её ещё больше, к ним подходила  дежурная классная дама и обращалась к матери на французском языке, которого она не знала. Бывали и такие случаи – воспитанницу спрашивали, кто  к ней приходил, а она отвечала не только классной даме, но и подругам: няня. Так позорна была по институтским понятиям бедность.
 
Получасовая прогулка парами в монастырском саду под надзором классной дамы никакой радости не доставляла. За долгие годы институтской жизни воспитанницы не видели ни простора полей, ни моря, ни рек и озёр, ни гор, ни леса, ни восхода и заката солнца. Даже цветы  в горшках как ненужная роскошь были запрещены. Кроме портретов царской семьи, в институте не было ничьих портретов и никаких картин.  Казалось, что все казарменные порядки преследовали одну цель – вытравить из сердца  «смолянки» все человеческие чувства.

 Вместо настоящих чувств  институтки придумывали любовь искусственную, так называемое обожание. Обожали учителей, священников, дьяконов...Встретит «обожательница» свой «предмет» и кричит ему вслед: обожаемый, чудный, небесный... А самые смелые обожательницы бегали в нижний коридор, обливали шляпы и пальто своих «предметов» духами, отрезали  кусочки меха от шубы и носили их в ладанках на груди.

Кроме учебников воспитанницы никогда ничего не читали. По вечерам уже раздетые, кутаясь в одеяла, они собирались на кроватях и развлекались, рассказывая друг другу разные ужасы о мертвецах и привидениях. Классные дамы, крайне невежественные сами, заботились только о красивом произношении французских слов, о хороших манерах и посещении церкви. При этом, как бы жестоко ни обращались они со своими подопечными, за этим никто не следил.

Воспитанницам преподавали немецкий и французский, а также русскую грамматику и литературу. Но занимались этим весьма ограниченные люди, притом чисто формально и напоказ: учениц заставляли вызубривать те тексты, которые им предлагались на выпускных экзаменах.  Особое внимание уделялось рукоделию, но и тут учительница занималась  с теми, кто был уже дома приучен к этому делу. Вышитые полотенца, накидки и ковры шли как подарки. Если подношение готовилось для высокопоставленного лица, несколько девочек переставали  посещать уроки на целые недели, а иногда и месяцы. Большое внимание  обращалось и на религиозное воспитание. Долгие службы иногда по два раза в день в мрачной, душной церкви были так утомительны, что многие воспитанницы разыгрывали в церкви обморок, научившись ловко падать, не причиняя себе вреда.

Но вот, когда Лиза была уже в последнем шестом классе, в институт в качестве инспектора был  назначен  Константин Дмитриевич Ушинский, чьи успехи в сфере образования уже сделали его известным. Императрица Мария Фёдоровна рекомендовала его Леонтьевой, и та не посмела её ослушаться. Лиза описывает его появление как луч света в тёмном царстве, хотя воспитанницы не сразу оценили, кого они приобрели в его лице, в отличие от классных дам и начальства, с первых его шагов почувствовавших в новом инспекторе  смертельного врага.
 
Посещая занятия, Ушинский очень быстро убедился в профессиональной непригодности институтских учителей. Больше всего его поразило, что на уроках литературы учениц знакомят с классиками только зачитывая обрывки их произведений. Никаких книг сами  они не читали, так как в институте их попросту не было. Ученицы не читали ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Гоголя. Обиженный преподаватель, некто Старов,  любимый ученицами за добросердечие и лестные  рассуждения об их особой миссии  обновлять мир своей  невинностью и кротостью,  заявил, что заботиться о библиотеке не входит в его обязанности.  Когда же Ушинский попросил учениц пересказать смысл прочитанного Старовым стихотворения Пушкина, выяснилось, что он им непонятен и что они не способны выражать свои мысли ни в устной, ни в письменной форме, причём на письме ошибок в словах  оказывалось чуть ли не больше, чем букв.

Чтобы реорганизовать «стоячее болото», как Ушинский окрестил Смольный институт, он ввёл сверх обычных шести лет добровольный дополнительный седьмой год обучения. Учебная программа была им сильно изменена, приглашённые преподаватели, кроме литературы, истории и географии, должны были знакомить институток с естественными науками и физикой. Лиза, как ни хотелось ей поскорее покинуть ненавистные стены,  согласилась остаться. Она приводит слова Ушинского, которые помогли ей принять это решение. «Всё в жизни может обмануть, все мечты могут оказаться  пустыми иллюзиями, только умственный труд один никогда никого не обманывает: отдаваясь ему, всегда приносишь пользу и себе, и другим. Он один даёт человеку прочное и настоящее счастье.»  И этот седьмой год не только изменил её взгляды и вкусы, но и определил всю  дальнейшую жизнь.

В 1862г., окончив Смольный институт, Лиза вышла замуж за своего преподавателя В.И.Водовозова. Навестив с мужем своё родовое гнездо уже после реформы 1861 г., отменившей крепостное право, она была потрясена, как мало изменилась жизнь крестьян.  В воспоминаниях, названных ею «Захолустный уголок после крестьянской реформы», она пишет о её недостатках – это и высокий выкуп, который приходилось выплачивать за земельный надел, и оброки помещикам, и кабальные формы найма и аренды. Всё это Е.Водовозова сумела увидеть за короткое время пребывания в родных местах. Свою статью она кончает словами о том, что больше никогда не будет произносить фразы: «Теперь, когда цепи рабства пали!..»

Понимая важность детского образования, Водовозова с мужем побывали в Германии и Швейцарии, в которых успешно применялась популярная тогда система  Ф.Фрёбеля. В  70-е годы, увлёкшись педагогикой, она  сотрудничала в изданиях: «Детское чтение», «Народная школа», «Голос учителя» и издала несколько книг для детей:  «Из русской жизни и природы», «Жизнь европейских народов. Географические рассказы». Наиболее значительный для своего времени труд, составивший ей имя, -  «Умственное и нравственное развитие детей от первого проявления сознания до школьного возраста» вышел в 1971-м году и  выдержал 5 изданий.

На  опубликованный в «Современнике» роман Н.Г.Чернышевского «Что делать?» Водовозова откликнулась статьёй «Что мешает женщине быть самостоятельною?», резко критикуя  систему женского воспитания в России, которое «не только не приготовляет к самостоятельному труду, но убивает и самую мысль о нём».
С 60-х годов Водовозова активно участвовала в общественной жизни. Это были годы, наступившие после  гнетущих десятилетий мрачной николаевской реакции, когда, по словам Н.В.Шелгунова, « спящая до того мысль заколыхалась, дрогнула и начала работать... Не только о сегодняшнем дне шла тут речь, обдумывались и решались судьбы будущих поколений, будущие судьбы России...»

  Водовозова    участвовала в кружках демократической молодёжи и вместе с мужем устраивала  еженедельные журфиксы у себя дома. Эти журфиксы, или просто «фиксы», продолжались и в 70-е и в 80-е годы, собирая   прогрессивную интеллигенцию  Петербурга, включавшую как сторонников умеренно-либеральных, так и революционных методов борьбы с самодержавием.За свою жизнь Водовозова  написала много воспоминаний, в том числе и  о своих учителях, демонстрируя наряду с жизненной достоверностью литературное  мастерство..

 Но особенно значительным фактом в литературной жизни своего времени стали её мемуары «На заре жизни». Как писал критик А.А.Луговой, «эта книга читается с неослабевающим интересом; для любого читателя она может заменить хороший роман,...это одна из тех редких биографий, где всё, что автор мемуаров говорит о себе, имеет неоспоримое общественное и историческое значение.»

Другая замечательная женщина, Софья Ковалевская (1850 – 1891), за свою короткую жизнь сумела немало добавить к славе отечественной математики. Удивительно, что с Водовозовой её роднит  детство, проведённое в деревне,  непростые отношения с матерью,  крепкая привязанность к старшей сестре, а также  несомненный литературный талант. Но, если родители Лизы стремились дать детям образование, то в семье Сони отец, отставной генерал-лейтенант артиллерии В.В.Корвин-Круковский, имел весьма патриархальные взгляды и  в своих дочерях, Анне и Софье, хотел видеть достоинства их матери, благовоспитанной светской дамы, знающей  французский, умеющей поддержать любой разговор,  хорошо играющей на фортепьяно и безоговорочно принимающей его вкусы и мнения.

 Однако, хотя детство Сони и её старшей сестры Анюты проходило в имении Полибино Витебской губернии,  свободный дух перемен доходил и до них. Тайно от родителей Анюта познакомилась с сыном приходского священника, студента естественника, и он заронил в ней крамольные мысли о свободе и независимости, которые дали свои плоды. В своих «Воспоминаниях детства» Соня описывает, как отец отнёсся к тому, что Анюта  тайно написала рассказ, отправила его в журнал, издаваемый Достоевским, и получила от него не только одобрение, но и 300р. денег. Генерал пришёл в страшную ярость. Вызвав дочь, он объявил ей, что  писательницы  – это безнравственные особы, которые сначала предлагают незнакомым мужчинам  свои сочинения, а потом и самих себя.

Матери, прочитавшей рассказ Анюты, он понравился, и после долгих уговоров ей удалось усмирить гнев отца. Было решено, что она с дочерьми на пару месяцев поедут в Петербург, чтобы Анюте  показать свет, и заодно лично познакомиться с Достоевским. По приезде знакомство состоялось и писатель стал их частым гостем.  Соне было тогда 10 лет.  Достоевский произвел на неё неизгладимое впечатление. Она ждала его приходов и с обожанием ловила каждое  слово, испытывая ревность к  красавице сестре.

 Ей страстно хотелось привлечь к себе  внимание Достоевского и заслужить его похвалу. Узнав, что он любит Патетическую сонату, она решила во что бы то ни стало выучить её и для этого даже уговорила мать нанять  учителя музыки. Наконец в результате титанического труда она одолела эту сложнейшую вещь и решилась преподнести сюрприз своему герою. Сосредоточившись на игре, она не поднимала на него глаз, а когда кончила и оглянулась, обнаружила, что в комнате никого нет.
Оказалось, что в это время Достоевский в комнате  Анюты просил её руки. Обида на сестру длилась недолго, сменившись радостью, от того, что она ему отказала. Узнав Достоевского поближе, Анюта поняла, что, согласившись на брак с ним, она оказалась бы в его полном подчинении и лишилась  права независимо мыслить и действовать. К чести обоих надо сказать, что Анютин отказ не помешал им до конца сохранять самые тёплые дружеские отношения.

В «Воспоминаниях детства» Соня рассказывает, что интерес к математике у неё пробудился рано по двум случайным причинам. Глубочайшее уважение  к этой науке испытывал её любимый дядюшка – брат отца, часто гостивший в Полибино. Она была его любимицей, и он, обращаясь к ней как взрослой, любил поговорить о всякой всячине.  Непонятные, но тем более магически звучащие слова: квадратура круга и асимптота она впервые услышала от него. Другая курьёзная причина состояла в том, что в Полибино на детскую комнату не хватило обоев и стену оклеили листами из печатного издания лекций по дифференциальному и интегральному исчислению академика Остроградского. Софья проводила перед этой «таинственной» стеной целые часы, в результате чего многие формулы и фразы так врезались ей в память, что когда в возрасте 15-и лет она стала брать уроки математики, некоторые понятия давались ей так легко, будто она знала их наперёд.

 Однако продолжить образование в России она не могла. Поступление женщин в университеты в России было запрещено вплоть до 1970-го года,  для этого надо было уехать за границу.   А выдавать заграничный паспорт полагалось только с разрешения отца или мужа. Отец же не собирался давать разрешения, так как не хотел дальнейшего обучения дочерей. Но тут Анюта нашла молодого человека, собиравшегося уехать в Париж поступать  в университет на геологическое отделение и уговорила его вступить с Соней в фиктивный брак. Владимир Ковалевский принадлежал к дворянскому почтенному семейству, поэтому отец Сони, хоть и  не сразу и нехотя,  согласился.

 В 1868 г.  молодые отправились  за границу, но несколько лет жили в разных городах. Владимир в Париже и Вене, а  Софья сначала училась в Гейдельбергском университете, а с 1870 г.частным образом у знаменитого немецкого математика, «отца математического анализа»  Карла Вейерштрасса. Об удивительных обстоятельствах их  знакомства и дальнейшего сотрудничества замечательно написала в своей повести Элис Манро. Когда  Софья в первый раз перешагнула порог профессоргского дома, он принял её за гувернантку, пришедшую взять у него рекомендацию, чтобы добавить в число своих знаний и умений математику.

 Он хотел отругать горничную за то, что её пустили. Но человек он был вежливый и воспитанный и потому не прогнал её, а объяснил, что берёт только тех аспирантов, у которых уже есть диплом, а сейчас у него такое количество учеников, что с новыми ему не справиться. Но она всё равно не уходила... и тогда он вспомнил трюк, к которому прибегал пару раз раньше, чтобы поставить на место негодного и настырного студента. – Всё, что я могу для вас сделать, -объявил он, – это дать Вам несколько задач и попросить решить их в течение недели. Если вы выполните задание удовлетворительно, мы вернёмся к этому разговору.

За неделю он совсем забыл про неё, она не должна была больше появляться. Каково же было его изумление, когда  она пришла и положила  на стол исписанные листки, читая которые он понял, что не только все задачи решены правильно, но некоторые решены совершенно оригинальным способом. Однако Вейеhштрасс заподозрил, что она принесла ему решения, выполненные кем-то другим – братом или любовником, который скрывается за границей по политическим причинам. Поэтому он попросил Софью объяснить эти решения шаг за шагом.
Сильно волнуясь, она стала говорить, а он слушал её в крайнем замешательстве, особенно когда она объясняла совершенно блестящие решения  методами, ничуть не похожими на его собственные.

В такое замешательство она приводила его потом много лет. Всю свою жизнь он ждал именно такого ученика. Такого, кто бросит ему вызов, кто не просто будет следовать за ним по пятам, но сам вырвется вперёд. Работая под руководством профессора, Софья жила в  маленькой тёмной квартирке, которую она снимала вместе  с подругой Юлией, изучавшей химию. Софья проводила день за днём за письменным столом. Вейерштрасс, как и она сама, занимался эллиптическими и абелевыми функциями. Софья шла  за ним до определённой точки, но затем бросала ему вызов и даже несколько вырывалась вперёд. В результате  они перестали быть учителем и ученицей и стали коллегами, причём она часто играла роль катализатора для его дальнейших  исследований.

Летом 1874 г.,получив степень доктора философии после защиты диссертации на тему «К теории дифференциальных уравнений в частных производных», Софья обманула ожидания своего учителя и вместе с Владимиром вернулась  в родное имение Полибино.  Там она закружилась в непрерывных праздниках.  Разыгрывали любительские спектакли, давали балы, принимали старых друзей, там же гостила  счастливая Анюта  с годовалым малышом.  Поддавшись атмосфере  радости и лёгкости, Соня решилась уступить Владимиру, и их брак перестал быть фиктивным. Осенью молодожёны перебрались в Москву, где Владимир получил место доцента в университете на кафедре геологии, а Софья стала писать  воспоминания о своём детстве, а также статьи и пьесы.

  Она впервые открыла для себя, что жизнь может быть прекрасна и без достижений. У неё родилась дочка; малышке дали  имя матери, но в семье называли Фуфой.  У Фуфы была нянька, кормилица, собственные апартаменты. Супруги обзавелись кухаркой и горничной. Владимир накупил жене множество модных платьев, а Фуфе дорогих игрушек, но скоро обнаружилось, что денег приват-доцента на такую жизнь не хватает. Надёжное основание для будущей жизни Владимир связывал со строительством громадных домов с булочными, прачечными, банями, вложив в свой грандиозный проект наследство, оставшееся  Софье после смерти родителей. Но строительный рынок оказался нестабильным, а подрядчики, пользуясь неопытностью заказчика, его постоянно надували.

Благополучие супругов рушилось на глазах.  Владимир нашёл для себя новое дело, познакомившись с братьями Рагозиными, предпринимателями, владевшими нефтеперегонным заводом. Они предложили Владимиру долю в их доходах, если он вложит в предприятие некоторую сумму денег.  Деньги пришлось занять, но Владимир подпал под сильное влияние Рагозиных и во всём им доверял. Это - новые люди,- говорил он Софье, которая сразу преисполнилась недоверием и неприязнью к Рагозиным ,- они не занимаются пустяками. Владимир приобрёл надменный вид  и стал презрительно смотреть  на жену,  объясняя ей, что «женщинам самой природой  предназначено  плестись позади и думать только о самих себе, а если им паче чаяния хочется посвятить себя какой-то идее, они впадают в истерику и разрушают эту идею  самолюбием и самомнением».
 
Семейный разлад заставил Софью возобновить переписку с Вейерштрассом. Вскоре затем она оставила дочку на попечении подруги Юлии и уехала в Германию, чтобы снова погрузиться в математику в то время, как Вейерштрасс пытался подыскать ей работу.
 Как она и предчувствовала, Владимир увяз в рагозинских  делах – те не только обанкротились, но и попали под суд за свои махинации. Владимир боялся, что они потащат и его на дно. В письме брату он называл себя несчастнейшим и ничтожнейшим человеком. Он отправил письмо в суд с объяснением некоторых своих поступков, упоминавшихся в рагозинском деле, после чего надел себе мешок на голову и вдохнул  хлороформ.

Софья тяжело переживала его самоубийство, но горе не сломило её – спасла любимая работа. Тем более, что после продолжительных хлопот Вейерштрассу и его бывшему ученику Миттаг-Леффлеру удалось найти для неё место. Недавно  основанная Стокгольмская  высшая школа  согласилась впервые  в Европе  принять на работу женщину – профессора математики. С 1884 по 1889 год Софья прочла в Стокгольмском университете не менее 15-и математических курсов на разные темы. Их перечисления, как и названия её наиболее важных исследований заняли бы более двух страниц, поэтому я их не привожу, отсылая читателя к википедии.

 В то же время Софья Ковалевская не прекращала и  литературную деятельность. Кроме воспоминаний о детстве, стоит упомянуть хотя бы два её  самых крупных сочинения. Про одно из них можно сказать, что оно было написано в память об Анюте, посвятившей себя революционной борьбе. Повесть «Нигилистка» рассказывает  об истории девушки, которая порывает с обычной жизнью и выходит замуж за политического заключённого, приговорённого к сибирской каторге.  Она делает это, узнав, что может  облегчить суровость наказания -  его отправят не на север, а на юг Сибири, если его будет  сопровождать жена. Прототипом героини была племянница Пушкина.

Другая вещь была написана изначально по-шведски. В переводе её название : «Борьба за счастье. Две параллельные драмы.» В ней Софья изобразила  судьбу людей, какой она была и какой могла быть. В основание этого произведения Ковалевская положила научную идею. Она была убеждена, что действия людей заранее предопределены, но в то же время в жизни могут случаться такие моменты, когда представляются различные возможности для тех или других действий, и тогда уже жизнь складывается сообразно выбранному  человеком пути. Свою гипотезу Софья основывала на работе Пуанкаре о дифференциальных уравнениях: интегралы рассматриваемых Пуанкаре дифференциальных уравнений являются с геометрической точки зрения непрерывными кривыми линиями, которые разветвляются только в некоторых изолированных точках. Теория показывает, что явление протекает по кривой до места раздвоения, но далее нельзя заранее предвидеть, по которому из разветвлений будет протекать явление.

В жизни Софьи «моментом», когда у неё появилась возможность резко изменить свою судьбу, стала её встреча с Максимом Ковалевским, то ли однофамильцем, то ли дальним родственником её первого мужа. Максим К. был социологом, специалистом в области государственного права, знал несколько иностранных языков, долгие годы преподавал, но подвергся гонениям из-за вольнодумства и в 1888 г.  вынужден был покинуть Россию. Он был  богат, широко образован, остроумен, легко сходился с самыми разными людьми и привык в любом обществе оказываться в  центре внимания.  Когда в Стокгольме открыли факультет социальных наук, его пригласили для консультаций, и Софья была рада помочь коллеге-либералу закрепиться в университете и освоиться в Стокгольме. Их знакомство быстро переросло в тесную привязанность. Они понимали друг друга с полуслова, как будто были близкими родственниками, и радовались счастью говорить по-русски.

Неожиданное и резкое охлаждение со стороны тщеславного Максима наступило, когда в 1889 г. Софья получила крайне престижную Борденовскую премию. Церемония вручения происходила в Париже весьма торжественно. От шампанского, комплиментов и всяческих  знаков восхищения невольно кружилась голова. Но пока Софья купалась в лучах славы,  Максим куда-то исчез, а спустя некоторое время написал из своего имения под Парижем холодное письмо, дав понять, что он не один, поэтому её не приглашает.  Софья слишком дорожила отношениями с Максимом, чтобы выказывать ему свою обиду, и  постаралась растопить лёд весёлым письмом, описывая свои легкомысленные развлечения – катание на коньках и верховую езду...

 Всё же их отношения с этих пор   оставались неровными – периоды охлаждения со стороны Максима сменялись неожиданными возвращениями к прежнему. Но после удачного совместного тура по Европе они договорились пожениться весной.  В Ницце Максим проводил Софью на поезд – она через Париж и Берлин возвращалась в Стокгольм, а он обещал приехать к ней спустя пару месяцев.

Софья уезжала счастливая, уверенная, что вскоре станет женой любимого человека. Радовало и то, что, став состоятельной, она сможет  оставить надоевшее преподавание и заняться исключительно научными исследованиями. Однако судьба распорядилась иначе – в Стокгольм Софья приехала совершенно больная, так как  простудилась во время долгой дороги на пароме и в неотапливаемом поезде. В возрасте 41года  10 февраля 1891 г.  Софья Ковалевская, первая в мире женщина – профессор математики --  скончалась от «плеврита и паралича сердца.»

Третья героиня моего эссе – кавалерист-девица НадеждаАндреевна Дурова -  от молодых ногтей выбрала себе поприще, несовместимое со своим полом. В 19-м веке у неё не было возможности изменить его, прибегнув  к услугам эндокринологов и хирургов, поэтому она по достижении 16-и лет «переопределила» свой пол единственно доступным  способом - остригла волосы, переоделась в мужское платье и, сбежав из дома, взяла себе другое имя.

 Почему у неё возникло такое желание и как ей удалось осуществить свой фантастический замысел, она рассказала в  мемуарах, основанных на  дневниках, которые привыкла писать с малолетства.
 Отец Н.Д., гусарский ротмистр Андрей Васильевич Дуров, женился на дочери полтавского помещика Анастасии Ивановне, которая мечтала о сыне. Когда выяснилось, что у неё родилась дочь, она была  так жестоко разочарована, что  даже не захотела её кормить и сдала  на руки молодой няньке.

Н.Д. вспоминает «Мне было четыре месяца, когда полк, где служил отец мой, получил повеление идти в Херсон; так как это был домашний поход, то  батюшка взял семейство с собою... В один день  моя мать была весьма в дурном нраве; я  не дала ей спать всю ночь; в поход вышли на заре, маменька  расположилась было заснуть в карете, но я опять начала плакать, и, несмотря на все старания няньки утешить меня, я кричала час от часу громче. Это переполнило меру досады  матери моей; она вышла из себя и, выхватив меня из рук няньки, выбросила в окно. Гусары вскрикнули от ужаса, соскочили с лошадей и подняли меня всю окровавленную и не подающую никакого признака жизни.
 
Отец, проливая слёзы, положил меня к себе в седло. Он дрожал, плакал, был бледен как мёртвый, ехал, не поворачивая головы в ту сторону, где ехала  мать моя. К удивлению всех, я возвратилась к жизни и, сверх чаяния, не была изуродована; только от сильного удара  шла у меня кровь изо рта и носа; батюшка с радостным  чувством благодарности поднял глаза к небу, прижал меня к груди своей и , приблизясь к карете, сказал матери моей: – Благодари Бога, что ты не убийца! Дочь наша жива, но я уже не отдам тебе её во власть; я сам займусь ею.»

 С этого достопамятного дня батюшка вверил девочку «на смотрение» гусару Астахову, находившегося  при нём неотлучно как на квартире, так и в походе. Астахов по целым дням носил свою воспитанницу на руках, ходил  с ней в  эскадронную конюшню, сажал на лошадей, давал играть пистолетом, махал перед ней саблей, а вечером приносил к музыкантам, игравшим вечернюю зорю. Малышка слушала и наконец засыпала. Только спящую можно было внести её в горницу, т.к. при одном виде материнской комнаты она  обмирала от страха и с воплями хваталась за шею Астахова. Матушка  не вступалась уже ни во что  до неё касающееся , «и имела  для утешения своего другую дочь, точно уже прекрасную, как амур, в которой она души не чаяла.»  А спустя год появился на свет и долгожданный сын.

 Когда Наде исполнилось четыре с половиной года, её отец с такой семьёй уже не мог вести походную жизнь, поэтому он поехал в Москву хлопотать о статской должности. А мать с Надей и ещё двумя детьми отправилась в отчий дом дожидаться его возвращения. Н.Д. с юмором пишет, что как нельзя лучше воспользовалась воспитанием, данным Астаховым. Она  ничего не забыла из того, чему научилась, находясь неустанно с гусарами; бегала и скакала по горнице во всех направлениях, кричала во весь голос: «Эскадрон! направо заезжай! с места! марш-марш!» Тётки хохотали, а матушку это приводило в отчаяние. В крайней досаде она хватала дочь, вела  в свою горницу, ставила в угол и бранью и угрозами заставляла горько плакать.
 
Спустя некоторое время отец получил место городничего в одном из уездных городов и переехал туда  со всем семейством. Что до матери Нади, решившей заняться ею, когда той исполнилось уже 6 лет, казалось, она  как нарочно делала всё возможное, чтобы утвердить в нелюбимой дочери  и без того необоримую страсть к свободе и военной жизни.  Она запрещала дочери  гулять в саду, не позволяла отлучаться от неё, заставляя целый день сидеть в её горнице и плести кружева, шить или вязать. Видя, что у Нади, не  имеющей к этим занятиям  ни малейших наклонностей,  всё в руках  рвётся и ломается, она выходила из себя -  больно била дочку по рукам, унижала  упрёками и насмешками, отнимала всё, к чему Надя привязывалась.

 Мужу она жаловалась, что у неё нет сил справиться с воспитанницей Астахова и она  желала бы видеть дочь скорее мёртвой, нежели с такими наклонностями. Отец пробовал успокоить матушку, уверяя, что всё это со временем пройдёт и с годами у дочери появятся другие наклонности, но увещевания не помогали.  В результате в душе  Нади, лишённой всех детских  радостей, вызрел недетский протест. К 10 годам  она приняла твёрдое решение  свергнуть тягостное иго и, как взрослая, начала обдумывать план действия.

 Она решилась употребить все способы выучиться  ездить верхом, стрелять из ружья и, переодевшись, уйти их отцовского дома. Укрыться от надзора матушки она могла только тогда, когда к ней приезжали гости. Тогда, не теряя ни минуты, Надя бежала в сад, где у неё был припрятан её «арсенал» – стрелы, лук, сабля и  изломанное ружьё. Занимаясь своим оружием, она забывала обо всём на свете и только громкие крики разыскивающих её  дворовых девок,  заставляли её вернуться в дом, где всегда ожидало её наказание.

Наде исполнилось12 лет, когда батюшка купил для себя верховую лошадь –  почти неукротимого черкесского жеребца. Он выездил его и назвал Алкидом.  Надя решилась приучить его   – давала ему хлеб, сахар, соль, незаметно от кучера  подсыпала овёс  в ясли, гладила его, ласково говорила с ним и наконец достигла того, что неприступный конь ходил за ней, как  кроткая овечка. Как только наступала ночь и всё в доме затихало, Надя одевалась, крадучись  выходила через заднее крыльцо и бежала в конюшню. Там она брала Алкида, отыскивала пень или бугор, с которого забиралась на спину коня и до тех пор хлопала рукой по его шее и щёлкала языком, пока он не пускался в галоп. При первых признаках зари Надя возвращалась домой, ставила  лошадь в стоило и, не раздеваясь, ложилась спать.

 Так продолжалось, пока девка, приставленная смотреть за Надей не заметила, что всякое утро её подопечная оказывается одетой. Она сказала об этом матушке, а та  взяла на себя труд выяснить, что это значит. Своими глазами она увидела, как её дочь в полночь вывела из конюшни злого жеребца и послала дворецкого, который вернул каждого на своё место. После этого происшествия матушка решила отправить Надю  в Малороссию к бабушке. В это время Наде было уже 14 лет.  Под ясным небом Малороссии  Надя, любившая природу и свободу, заметно поздоровела – все дни она либо проводила в лесу, либо плавала  по реке  на  большой ладье.

 Когда в гости приехала жившая неподалёку Надина тётка  Яворская, она  привязалась к девочке,  взяла Надю на лето в своё поместье и там познакомила со своей другой племянницей.  Тётка жила на широкую ногу, часто устраивая балы.  Она  следила, чтобы Надя была красиво одета и не скучала, а читала книжки. Надя вспоминала, что не слыша ни брани, ни  требований вязать и плести кружева, она готова была признать, что назначение женщин не такое уж страшное, особенно ввиду внимания мужчин. Воинские мечты постепенно изглаживались из её головы. В церкви перед началом службы к ней обычно подходил с разговорами молодой человек приятной наружности, сын другой богатой помещицы,  и если бы дело кончилось свадьбой, скорее всего  Надя навсегда  простилась бы с  воинственными  замыслами.  Но судьба распорядилась иначе. Нежданно-негаданно  пришло письмо от отца, который просил её немедленно вернуться домой. С большим сожалением ей пришлось повиноваться.

По приезде она с изумлением обнаружила, что мать  перестала заботиться о её воспитании. Надин беспокойный и неуёмный дух, неумение и нежелание делать  какую бы то  ни было  женскую  работу её больше не тревожили. Как со временем поняла Надя, причина постоянной матушкиной  подавленности и грусти крылась в изменах отца... В присутствии дочери матушка постоянно говорила  о безотрадной участи женщины. Женщина по её мнению должна родиться, жить и умереть в рабстве, вечная неволя, тягостная зависимость и всякого рода  угнетение есть её доля  от колыбели до могилы; она исполнена слабостей, неспособна ни к чему...  одним словом, женщина - самое  несчастное, самое ничтожное и самое презренное творение на свете! Надя пишет в своём дневнике, что от таких признаний голова у неё шла кругом и  она утверждалась в намерении  отделаться от пола, находившегося, как она думала, под проклятием божиим.

 Теперь матушка вела затворническую жизнь и Надя выпросила у отца позволение ездить верхом. Батюшка подарил ей Алкида  и приказал сшить ей казачий чекмень. С этого времени Надя стала всегдашним  товарищем  отца в его прогулках; он находил удовольствие учить её красиво сидеть в седле и ловко управлять лошадью. Надя была понятливой ученицей, и батюшка, любуясь её лёгкостью, ловкостью и  бесстрашием, говорил, что она была бы подпорой старости и честью имени его, если бы  родилась мальчиком.

Незадолго до Надиного дня рождения  в город пришёл полк казаков для усмирения взбунтовавшихся татар. Батюшка  часто приглашал в дом полковника и офицеров и любил прогуливаться с ними за городом, но Надя не показывалась им на глаза – ей важно было, чтобы они не узнали её, когда она к ним присоединится. Этот день пришёлся на день её  шестнадцатилетия. Казаки получили указание выступать. В 50-и верстах должна была у них быть днёвка. Для Нади наступил решительный момент. Настала пора действовать. В этот день, принимая деньги и подарки от родных, Надя с грустью думала, что они, не сознавая этого,  снаряжают её в дальнюю и опасную дорогу. Ночью она обрезала свои волосы, переоделась в казачью форму, оседлала Алкида и пустилась в путь. Пустив коня рысью, на рассвете  она приехала  в селение, где дневал  полк  казаков.

Полковник с изумлением подошёл к ней справиться,  кто она и из какого полка.  Надежда сказала, что зовут её Александр  Андреевич Дуров,  лет ей 16 и отчий дом ей пришлось покинуть без согласия родителей, так как она, вопреки их воле, непременно  решила  стать военным. Она просила у полковника  разрешения примкнуть к его полку, пока он не дойдёт до регулярных войск. Полковник и офицеры с любопытством  оглядывали самозванку. На вид она походила на  юного молодого человека не более 14-и лет с нежным девичьим лицом и тонкой талией, но её воинственный дух и то, как лихо она управляется со своим породистым конём,  вызывали у них безусловное одобрение.

 Вместе с казаками Дурова добралась до г.Гродно, где  формировались  кавалерийские эскадроны для похода  за границу. Здесь она завербовалась в Коннопольский полк к ротмистру Казимирскому. Этот выбор она сделала сознательно, т.к. в этом полку в отличие от других, мужчины не носили бороду. Ротмистр направил её к улану, обучавшему солдат  маршировать, стрелять, владеть пикою, седлать, расседлывать и чистить лошадей. Удивительно, что в это самое тяжёлое для себя время, когда она падала с ног от усталости, когда каждая её минута  должна была подчиняться суровой  воинской дисциплине, она всё равно чувствовала себя счастливой, т.к. сумела осуществить мечту всей своей жизни. В своём дневнике она записывает:  «Свобода, драгоценный дар небес сделалась наконец уделом моим навсегда! Я ею дышу, чувствую в душе, в сердце!»
Уланский ментр  хвалил  Дурову за  готовность  «заниматься эволюциями» с утра до вечера, а добродушный ротмистр взял под свою опеку, приглашая обедать у него дома и экзаменуя с отеческим  снисхождением.  Он уговорил Надежду написать письмо отцу, чтобы тот подтвердил её дворянское происхождение, необходимое для офицерского статуса.
Минуя Литву, полк двинулся в Пруссию, чтобы присоединиться к  русской армии, уже ведущей  бои  с наполеоновскими войсками, где  и дал в мае 1807 г. первое сражение.

 В своём дневнике Дурова рассказывает о нём в подробностях. Полк ходил в атаку не весь сразу, а поэскадронно. Но не зная порядка, она бросалась в бой с каждым эскадроном. Увидев, что несколько неприятельских драгун сбили с лошади русского офицера и собираются зарубить его, она бросилась с пикой наперевес, так что,  испугав врагов  сумасбродной смелостью, обратила их в бегство.
 Раненный офицер просил Дурову не бросать его. Она с трудом подняла его, но посадить на Алкида не имела сил.  К счастью, к ним подскакал солдат из того же Финляндского полка, что и раненый офицер. Он обещал  отвезти  спасённого офицера и отослать Алкида Дурову.  Когда, оставшись  на поле боя без лошади, Дурова добралась до своих, она получила изрядный нагоняй от ротмистра, объяснившего ей, что кавалерист ни при каких обстоятельствах со своей живой лошадью не расстается.
 К великой радости Алкид вернулся к Надежде, но поймавшие его казаки сняли с него всё, кроме седла, т.е. и сумку с сухарями и плащ  и чемодан с личными вещами, так что  наградой за свой добрый поступок она , кроме нагоняя, получила ещё голод и холод.
 
 В этом же году в июне в проигранном сражении Дурова снова прогневила начальство. Когда после нескольких часов жаркого сражения,  полк отступил, чтобы  собрать остатки сил и передохнуть, она поехала посмотреть, как действует наша артиллерия и тут заметила истекающего кровью улана своего полка. Он явно находясь без сознания, скакал бесцельно то туда, то сюда. Дурова привязала  повод его лошади к  шее Алкида и направилась к реке.  Здесь, набрав в каску воды, она стала приводить раненного в чувство. Открыв глаза, он стал умолять Дурову отвезти его за последнюю линию нашей армии.  В то время, как они продвигались медленным шагом, мимо них пробегали и скакали  русские разрозненные солдаты с криками «Неприятель близко, бегите, спасайтесь !»  Наконец Надежда увидела провозимое мимо орудие, и артиллерийский офицер взял раненного под свой присмотр, расположив его на лафете. Освободившись, Дурова хотела вернуться в свой полк, но ей это удалось нескоро, т.к. никто не мог  подсказать ей, куда он направился.

На этот раз  сам генерал Каховский  объявил Дуровой, что её поведение вывело его из терпения. Храбрость её сумасбродна, жалость неуместна, в  атаку она ходит с чужими  эскадронами, среди сражения спасает первого поперечного и отдаёт лошадь кому вздумается её попросить... В наказание он отправил Дурову в вагенбург – военное укрепление из сцепленных повозок, защищающее от атак противника -  со словами: «через несколько лет вы с большей пользою сможете употребить ту смелость, которая теперь будет стоить вам жизни, не принеся никакой выгоды.»

Меж тем кампании подошёл конец  и войска готовились к возвращению в Россию. В   Витебске Дурову неожиданно вызвали к главнокомандующему, который объявил , что она должна ехать в Петербург, так как сам государь хочет её видеть. Дело было в том, что отец Дуровой, получив от неё письмо через своего брата, служившего в Петербурге, подал прошение царю  с просьбой отыскать его дочь и вернуть в родной дом.   Дурова вспоминает, как, когда её  встреча с царём состоялась, государь взял её за руку и спросил вполголоса: «Я слышал, что вы не мужчина, правда ли это?
 В своём дневнике она пишет: «Я не вдруг  собралась с духом  сказать: « да, ваше величество, правда...» Подняв глаза, я увидела, что государь краснеет и вмиг покраснела сама.» Расспросив подробно обо всём, что было причиной вступления Дуровой  в службу, государь похвалил её за неустрашимость, которую все её начальники называли  беспримерной. Он сказал, что это первый пример в России, поэтому  он желает   наградить её и с честью вернуть в отцовский дом.
 Услышав это, Дурова упала к ногам государя с мольбой не делать этого. «Я умру там! – кричала она в отчаянии - не заставляйте меня сожалеть, что не нашлось для меня  ни одной пули в эту кампанию!» «Чего же вы хотите?» спросил изумлённый государь. Сложа руки как перед образом, Дурова отвечала : «Быть воином! Носить мундир, оружие! Это единственная награда,   которую вы можете мне дать... я родилась в лагере, трубный звук был колыбельной песней для меня! Со дня рождения люблю я военное звание; с десяти лет обдумывала средства вступить в него; в шестнадцать достигла своей цели – одна, без всякой помощи. Все согласно признали, что я достойно носила оружие! А теперь вы хотите отослать меня домой?»

Такая речь тронула государя и он не только позволил Дуровой носить мундир и оружие, но и разрешил  называться Александровым по своему имени. Затем он спросил, к какому полку она хочет быть причисленной и произвёл её в офицеры. Подумав, он добавил, что корпус офицеров в Мариупольском полку  составлен из лучших дворянских фамилий, поэтому он поместит её туда и завтра же она получит деньги на дорогу и обмундирование. Дурова побывала у государя ещё раз, когда до него дошли сведения, что она спасла на поле боя известного офицера, отбив его у неприятеля.  Оценив смелость и сострадание, двигавшие ею, Александр своими руками  вдел в петлицу её мундира Георгиевский крест.
В 1808г г. близ Луцка  Мариупольский полк держал экзамен  перед дивизионным начальником графом Суворовым.  После смотра и учения  офицеры были приглашены отобедать у графа.  В своём дневнике Дурова  оставила восторженную запись: «как пленительно и обязательно  обращение графа!  Офицеры и солдаты любят его как отца, как друга, как равного им товарища, потому что он по их мнению соединяет все эти качества.»

В 1811г. Дуровой пришлось, к сожалению её и её коллег, перевестись в Литовский уланский полк. Причиной, которую она не афишировала,  стала влюблённость в неё дочери подполковника Павлищева,  к тому же жизнь в Мариупольском полку стоила больше, чем она могла себе позволить на назначенное царём жалование. Летом 1812 г. Дурова в чине поручика участвовала в сражениях под Смоленским и в битве при   селе Шевардино.  Там она получила контузию от ядра и лёгкое ранение левой ноги.
 Поссорившись с подполковником Штакельбергом, который, не разобравшись в ситуации, сделал ей оскорбительное замечание за то, что она якобы бросила вверенных ей людей на произвол судьбы,  Дурова самовольно покинула полк и отправилась на Главную квартиру армии к главнокомандующему Кутузову. Узнав, кто она такая, Кутузов сказал, что рад с ней познакомиться и предложил  остаться при штабе ординарцем. А после перехода  в Тарутино согласился сделать её своим адъютантом.  Однако из-за сильных болей в ноге Дуровой в сентябре 1812 г. пришлось уехать на лечение в Сарапул.

Летом 1813 г. Дурова в должности офицера кавалерийских резервов командовала эскадроном, а позже участвовала  в войне  за освобождение Германии, в осаде крепости Модлин и Гербург, а также в переходе  через Богемские горы.
Читая воспоминания Дуровой и восхищаясь ею, я всё же искала ответ на вопрос – как относилась она к тому, что военное ремесло неизбежно связано с убийством. Не противилась ли этому её женская природа?  И нашла ответ - да, противилась.
Она считала воинским долгом кавалерии  бесстрашным натиском обращать врагов в бегство. Судя по тому, как она вела себя в сражениях, сабля и пика, которой она размахивала над головой, служили больше для устрашения противника и самообороны.  Сравнивая  кавалерию с пехотой, она  описывает свой священный ужас от вида  сомкнутых рядов  пехотинцев с ружьями наперевес, несущих верную смерть.

Об ожесточенном сражении при Гейльсберге она пишет: "Ах, человек ужасен в своем исступлении! Все свойства дикого зверя тогда соединяются в нем!", о нем же: "Я очень много уже видела убитых и тяжело раненных! Жаль смотреть на этих последних, как они стонут и ползают по так называемому полю чести!", Эти слова явно свидетельствуют о том, что Дурова  не поэтизировала войну. Бои она видит как ряд "страшных, кровавых сцен". О том, как Дурова относилась к убийству свидетельствует   небольшой эпизод, приведённый ею в дневнике.
  В этом эпизоде Дурова рассказывает о том, как однажды  по просьбе ротмистра  она поехала в  брошенную деревню, чтобы добыть гуся на обед оголодавшим бойцам.   "Ах, как мне стыдно писать это! Как стыдно признаваться в таком бесчеловечии! Благородною саблей своей я срубила голову неповинной птицы!!! Это была первая кровь, которую пролила я во всю мою жизнь. Хотя это кровь птицы, но поверьте, вы, которые будете когда-нибудь читать мои Записки, что воспоминание о ней тяготит мою совесть!.."

Дурова сама проанализировала "феномен нравственного мира" героини своих "Записок". "В самой нежной юности моей, - пишет она, - отличительными чертами моего характера были: живое сострадание ко всему, что было угнетаемо; готовность поделиться всем, что есть у меня лучшего, с моими подругами, и пылкость к защите слабого от притеснений сильного". Эти, а не какие-нибудь другие черты характера и определяли ее поступки в течение всей жизни.


 В 1816 г. Дурова , поддавшись просьбе отца, вышла в отставку  в чине  штабс-ротмистра. Выйдя в отставку, кавалерист–девица  до конца жизни продолжала  носить  мужской  костюм, говорить о себе в мужском роде и представляться Александром Александровым, т.е. именем, «пожалованным» ей Александром I. Хотя в глазах современников это выглядело глупым чудачеством, но в её собственных глазах было вполне естественно. Воинское звание  сцеплено с полом,  поэтому переодеться в женское платье и признать  тем самым свой   женский пол значило для неё уронить  по праву завоёванное  офицерское достоинство.

Ещё в военных походах Дурова вела дневник, который позже стал основой её мемуаров. В 1829 г. брат Василий познакомился с Пушкиным, и тот выразил заинтересованность в покупке  рукописи. В 1836 г. Дурова привезла Пушкину свои воспоминания, и он предложил напечатать то, что касается кампании 1812 г., в «Современнике» с тем  чтобы следом издать полный текст воспоминаний в виде книги.

 Получив похвальный отзыв от Пушкина, Дурова просила его править текст всюду, где  он сочтёт нужным. Но позже, познакомившись с макетом своих записок, в которых Пушкин вместо анонимного названия, данного Дуровой, раскрыл её истинное имя, она страшно огорчилась  и просила не делать этого. Однако Пушкин настоял на своём, отправив ей следующее письмо:
  «Мнение мое, искреннее и бескорыстное;—;оставить всё как есть. «Записки амазонки» как-то слишком изысканно, манерно, напоминает немецкие романы. «Записки Н.;А.;Дуровой»;—;просто, искренне и благородно. Будьте смелы;—;вступайте на поприще литературное столь же отважно, как и на то, которое Вас прославило. «
Изданные записки имели большой успех; Виссарион Белинский в своем разборе второго номера «Современника»  назвал «Записки Н. А. Дуровой, издаваемые  Пушкиным, лучшим произведением номера. Забавно, что он  заподозрил в них мистификацию, сочтя странным, «что в 1812 году могли писать таким хорошим языком и кто же еще? женщина».

 Отдельной книгой под заглавием «Кавалерист-девица» записки, издал Иван Бутовский, двоюродный брат автора. Воодушевившись успехом, который вызвала книга воспоминаний, Дурова решила посвятить себя сочинению романов и повестей. Со следующего же года она начала публиковаться в журналах «Библиотека для чтения», «Современник». Затем в печать вышли ее произведения «Гудишки», «Угол», «Серный ключ», «Год жизни в Петербурге, или Невыгоды третьего посещения». В 1840 году было опубликовано четырехтомное собрание сочинений Дуровой..

Умерла Дурова 21 марта (2 апреля) 1866 года в Елабуге Вятской губернии в возрасте 82 лет. Священник проигнорировал просьбу покойной отпеть себя как раба Божьего Александра и похоронить под этим именем. При погребении ей были отданы воинские почести. В 1901 году солдаты и офицеры Литовского полка собрали по подписке более 300 рублей, кроме того, из полковых сумм было выделено еще 200 рублей; на эти деньги был установлен памятник.