Свой резон

 
Старая мастерская, притаившаяся в полуподвале кирпичной пятиэтажки, жила своей особой, размеренной жизнью. Здесь время не просто шло — оно здесь производилось, настраивалось и, если нужно, замирало. Помещение насквозь пропиталось густым, надежным запахом: смесью очищенного керосина, сухого соснового дерева и едва уловимым духом костяного масла, которое Иван Кузьмич берег для самых тонких механизмов. За узким окном, расположенным почти у самого потолка и заваленным по углам серой городской пылью, медленно догорал тусклый февральский день. Снег лениво опускался на подоконник с той стороны стекла, застилая свет, но Кузьмичу он был не нужен.

Мастер, сильно сутулясь под лампой с помятым жестяным абажуром, щурился в старый окуляр, плотно вставленный в правую глазницу. Перед ним на чистом листе белой бумаги лежала россыпь деталей. Это были крошечные винтики, по размеру едва превосходящие маковое зерно, тончайшие латунные шестеренки с острыми зубьями и изогнутая, застывшая стальным завитком пружина. Работа требовала не просто точности, а какого-то особого, почти молитвенного спокойствия. Руки Кузьмича, несмотря на возраст и узловатые суставы, не знали дрожи. Он аккуратно подцепил пинцетом волосок баланса и замер, вслушиваясь в тишину своего маленького царства.

Дверь, обитая облезлым дерматином, натужно скрипнула, впустив вместе с порцией морозного воздуха резкий запах дорогого табака и тяжелого парфюма. В тесное помещение вошел молодой человек в расстегнутом кашемировом пальто. Он брезгливо оглядел заставленные полки, где теснились остовы старых будильников, разобранные ходики и коробки с запчастями, после чего уверенно шагнул к прилавку, застекленному еще в советские годы.

— Добрый вечер, — бросил он, даже не глядя на мастера, а изучая свои ногти. — Мне в антикварной лавке сказали, что вы тут лучший по старым железкам. Мол, только вы можете оживить то, что уже давно должно лежать в переплавке.

Кузьмич медленно, стараясь не спугнуть сосредоточенность, вынул окуляр из глазницы и аккуратно положил его на край стола. Парень выглядел чужим в этой обстановке — слишком гладкий, слишком торопливый. Гость выложил на прилавок небольшой сверток. Когда ткань разошлась, под светом лампы тускло блеснул корпус из потертой латуни. Это была старая «Победа» со светлым циферблатом, который от времени приобрел оттенок топленого молока.

— Нужно почистить, привести в полный порядок, — продолжал парень, постукивая пальцем по стеклу витрины. — Чтобы блестели как новые. Я их хочу на торги выставить, сейчас на такие вещи спрос пошел. Коллекционеры за «родной» ход готовы платить хорошие деньги. А мне они без надобности, пылятся в ящике.

Мастер не спешил брать часы в руки. Он смотрел на знакомые до боли очертания стрелок, на маленькую, едва заметную царапину возле цифры «двенадцать», которая напоминала крошечную молнию. В груди что-то горячо и остро кольнуло. Он узнал этот предмет мгновенно. Эти часы не могли принадлежать никому другому. Много лет назад, когда Кузьмич был еще зеленым подмастерьем у старого угрюмого Егорыча, эта «Победа» неизменно висела на запястье учителя. Егорыч, человек суровый и на похвалу скупой, этими часами дорожил безмерно — подарок от завода за выслугу лет. А потом пришел проклятый девяносто второй год. Кузьмич до сих пор помнил, как учитель, пряча глаза, принес их перекупщику у метро, чтобы выручить денег на муку и лекарства для захворавшей жены.

— Ну, что замолчали? — поторопил парень, нервно поглядывая на свои массивные часы, сверкавшие хромом. — Возьметесь? И сколько это будет стоить? Мне нужно быстро.

— Оставьте, — негромко произнес Кузьмич. — К пятнице заходите. Надо посмотреть, что там внутри осталось.

Парень кивнул, небрежно бросил на прилавок визитку и вышел. Кузьмич остался один. Он долго сидел неподвижно, глядя на «Победу». Руки его теперь слегка подрагивали. Он бережно поддел заднюю крышку. Внутри механизм был забит липкой черной грязью, но баланс оставался цел. На внутренней стороне крышки он увидел гравировку иглой — «Е.С.». Егор Соколов.

Весь следующий день Кузьмич не принимал других заказов. Он работал над этими часами так, словно от этого зависела его собственная жизнь. Пока его пальцы промывали крошечные детали в бензине, мысли уносились далеко назад. Он вспоминал, как Егорыч учил его: «Часы, Ваня, это не просто шестеренки. Это сердце, которое должно биться в такт с человеческим». Мастер думал о том, как несправедливо устроена жизнь. Вот лежит перед ним вещь, которая для учителя была символом чести и достоинства, а для этого лощеного юноши — просто «лот», кусок металла, который можно подороже сбыть с рук. Кузьмич злился. Его задевала эта легкость, с которой молодые расстаются с прошлым, не имея за душой ничего, кроме желания набить карман.

«Ведь он же их не завел ни разу, — думал Кузьмич, аккуратно нанося масло на камни. — Для него они мертвые. А они ведь живые, они всё помнят. Помнят тепло руки Егорыча, помнят ту беду, когда их пришлось за гроши отдать. И теперь они снова как вещь на базаре». Ему казалось, что если он сейчас просто отдаст их обратно, он сам станет соучастником этой торговли памятью. Как можно оценивать в рублях то, что было куплено годами честного труда и потеряно в минуту отчаяния?

В четверг вечером Кузьмич долго сидел на кухне, глядя на свой старый кошелек. Денег было немного — те крохи, что он откладывал с редких заказов и пенсии. Он копил на новые зимние ботинки и на ремонт крана, который изводил его своим капаньем по ночам. «Ботинки подождут, — уговаривал он себя. — Подклею еще разок, перезимую. И кран... хрен с ним, буду на ночь тряпку подкладывать». Он понимал, что перекупщики предложат парню больше, но надеялся на какую-то высшую справедливость. Внутри него боролись страх остаться ни с чем и ясное понимание: если он не выкупит эти часы, он перестанет себя уважать. Это был его личный вызов судьбе, его шанс вернуть учителю хотя бы частицу того долга, который нельзя измерить ни одной валютой мира.

В пятницу парень снова пришел в мастерскую. Он выглядел еще более спешащим.

— Ну как дела? — бодро спросил он. — Оживили старичка?

Кузьмич молча выложил часы на салфетку. Они преобразились: корпус матово сиял, секунда бежала плавно. Звук механизма стал мягким и глубоким.

— Ходят как в первый день, — сказал мастер. — Но у меня к вам будет разговор. Я хочу выкупить эти часы у вас. Прямо сейчас.

Парень удивленно вскинул брови.

— Вы? Послушайте, вещь коллекционная. Мне за них дадут не меньше тридцати тысяч. У вас-то откуда такие деньги? Вы же тут за копейки работаете.

Кузьмич достал из-под прилавка пачку купюр, перетянутую резинкой. Это были все его сбережения.

— Здесь двадцать две тысячи пятьсот. Больше у меня нет. Но я прошу вас принять эти деньги. Я знал хозяина этих часов. Это был мой учитель. Для вас это товар, а для меня — долг чести.

Парень замер. Он посмотрел на деньги, потом на старого мастера в потертом фартуке, на его натруженные руки. Тишина в мастерской стала густой. В глазах гостя мелькнуло замешательство. Он взял часы, подержал их на ладони, чувствуя их живой вес.

— Вы странный человек, отец, — наконец проговорил он. — Зачем вам это? Купили бы себе телевизор, обувку... Живете ведь в нищете.

— Вещи должны возвращаться домой, — просто ответил Кузьмич. — А домой — это туда, где их любят не за цену, а за суть.

Парень стоял в раздумьях. Потом резким движением спрятал часы в карман. Деньги на прилавке он даже не тронул.

— Знаете что... Не возьму я ваши гроши. И часы не продам. Оставлю себе. Может, хоть когда-нибудь пойму, что в них такого. Пусть лежат.

Он быстро вышел из мастерской. Кузьмич стоял неподвижно, глядя на нетронутую пачку денег. Ему было жаль, что он не смог забрать вещь учителя, но на душе стало спокойно. Он верил, что парень не соврал.

Мастер выключил свет над верстаком. В темноте продолжали идти десятки разных часов, и в их ритме Кузьмичу слышался уверенный шаг самой истории. Он надел старую куртку и пошел к дому по свежему снегу. Он чувствовал в кармане тяжесть честно заработанной платы за ремонт, и ему казалось, что кран на кухне сегодня ночью капать не будет.