Я хочу умереть

Прошел еще один День Победы. Так и не привык, что этот праздник проходит без папы уже несколько лет. А я в подошедший его день рождения повторяю про себя, что вот уже сто четыре года со дня его рождения.

День Победы был праздник моего отца. Его Победа. Он любил этот день, ждал и собирался встретить 75-летие этого праздника. Этот день уже был близко, но вот… Родин Василий Иванович ушел из жизни 19 марта 2020 года в Москве, не дожив 51 день до 75-летия Победы.

9 февраля 2020 года отец отметил свое 98-летие – мы разговаривали в тот день с ним через видеосвязь. Я прилетел 7 марта и неделю был с ним. Тогда мир уже был под нашествием COVID-19, отменялись некоторые авиарейсы, но границы между странами еще не были закрыты совсем. Медучреждения уже начинали вводить ограничения на посещения, перед тем как захлопнуться на карантин. Я не знаю, повлияло ли как-то мое присутствие на состояние отца, но я пытался его разговорить и отвлечь от мрачных мыслей, возвращая его внимание к его темам разговора: детство в Мордовии, война, учеба в университете, Глазов.

 Меня испугала его фраза, сказанная в пятницу 13-го марта: «Я хочу умереть…». Зная характер отца, я уже понимал, как ему трудно было бороться с болью, слабостью и всеми недугами, определяющими его состояние. Он всегда терпел до последнего, мог копить в себе боль, и на вопросы родственников о его состоянии мог сказать, что ничего мол и не болит. Но если говорил уже про боль, то надо было спешить, так как это означало, что болезнь наступает на пятки. Как-то в один Новый год, когда страна вступала в затяжные каникулы, в которые и врачи не вели приема пациентов, отец вдруг сказал, что у него сильно болит ухо. Надо было срочно что-то делать. Но вот что, если ни один врач в Московской области не принимал 3 января? Ну, вот такой характер был у папы – терпеть в себе, не понимая, что на любой визит (попадание) к врачу требуется время.

В 2016 году, когда я приезжал к нему на две недели, был вызов скорой помощи к отцу, и по его состоянию его отвезли в ближайшую больницу. Я тогда разговаривал с заведующей отделением, пытаясь объяснить характер отца, что он может не сказать медперсоналу, что ему плохо или есть боль. Он скажет об этом только, когда ему очень плохо. Кажется врач поняла ситуацию и предложила мне лечь в их больничное отделение в одну палату с отцом, чтобы присматривать за ним, и чтобы вот эти черты характера отца не привели к тому, чтобы «очень плохо» не оказалось потом таким же, как «очень поздно». Вот так в течение 10 дней я был в положении больного в стационаре. Это ничего, что за мое «лечение» пришлось платить, главное, что папа не оказался тогда один на один со своими болями, и было еще время проинформировать медперсонал, когда до «очень поздно» еще далеко.

 Все-таки в ту пятницу 13-го марта врача вызвали, хотя на первое предложение это сделать, отец сказал: «А что врач? Все равно ничего не помогает». На следующий день у него была внучка, которая искала по всей Москве новое, выписанное для него лекарство.

 Отец не любил Москву, ну что тут поделаешь. Он любил Глазов. Он прожил в Глазове 56 лет. Мама умерла в 2004 в Глазове, отец еще «держался» за Глазов пару лет, наведываясь к сыновьям в Москву и область время от времени. Но потом стало ясно, что случись что, то и некому будет позвонить или прийти на помощь. В мае 2007 старший сын приехал из Москвы, они оформили все бумаги отца в городе и покинули Глазов. Тогда еще казалось, что это все временно, что вот поправится немного здоровье, что вот еще что-то и… Все временное становится постоянным. А отец еще мечтал вернуться в Глазов.

1951 год – папу после окончания Казанского университета направили в строящийся город вблизи набирающего мощь оборонного завода.

Вообще-то, о распределении папы после окончания университета в Казани может быть рассказана своя отдельная история, но вкратце, в несколько предложений, сообщение об этом можно начать со слов - брал «кота в мешке».

Вышло так, что он подписал все бумаги по распределению и дал согласие поехать в город, название которого он не знал тогда. В середине 5-го курса из Москвы в Казанский университет приезжал человек набирать выпускников для работы. На встрече со студентами кадровика из Москвы заполняли анкеты, проходили какие-то проверки, подписывали бумаги и узнавали информацию о характере будущей работы. Какие-то детали о месте, где это все расположено, пока не озвучивались. Потом москвич уехал, выпускники защищали дипломы и…

Пришло в университет сообщение из Москвы, что папе надо ехать в Москву, в основной отдел кадров организации, название которой не было известно тогда. Папа поехал в тот неизвестный отдел кадров в Москве. Снова была встреча с тем москвичом, который приезжал в Казань беседовать со студентами несколько месяцев назад. Но был еще главный кадровик, который после вопросов и беседы подвел папу к большой карте на стене.

Перед подписанием согласия поехать в место распределения, папа все-таки уточнил:
-А будет возможность у меня там заниматься математикой?
-Будет.
-А будет возможность преподавать?
-Будет. Там у Вас будет все. И квартиру получите сразу. Поедете в Глазов.

Про такой город папа раньше не слышал, а указанные место на карте говорило о том, что до Глазова более 1000 км от Москвы. Но все же по карте выходило, что город левее уральского хребта.
-Не Сибирь, - подумал он, - Уже хорошо. Не более суток на поезде. Где наша не пропадала?

Папа приехал в Глазов преподавать математику и заведовать учебно-консультационным пунктом Уральского политехнического института. Мама приехала к папе в этот зеленый городок в октябре 1951.  Ее привез туда старший брат папы Егор. Мама занялась школьными делами на удмуртской земле в разгар учебного процесса – стала вести уроки в шестой школе. Эта деревянная школа находилась в конце улицы Кирова перед самым поселком Сыга. Потом деревянную школу сломали, а этот район застроили каменными пятиэтажками и стали называть эту часть города улицей Глинки. Новая (шестая) школа была построена уже в другом конце улицы Кирова - поближе к реке.  Город застраивался к мосту через реку Чепца. Легкие деревянные домики-общежития, в одном из которых сначала жили папа с мамой, называли финскими домиками. После приезда мамы они жили там недолго – через три месяца им выделили однокомнатную квартиру по улице Мира, вблизи строящейся детской поликлиники. В той квартире потом я родился.

До войны, начиная учебу в Московском механико-машиностроительном институте им. Н.Э.Баумана.  (Московское высшее техническое училище им.Н.Э.Баумана), папа мечтал стать инженером, чтобы уметь самому что-нибуль изобретать. Если бы не было войны, он видимо и реализовался бы в этом направлении. После войны он уже не хотел возвращаться в институт в Москве. Случайная заметка про Казанский университет в газете «Красная Мордовия», которую выписывал в деревне его отец, изменила его планы – он уже ждал лета 1946 года, чтобы отправиться в Казань.

На первом курсе физико-математического факультета его сначала одинаково привлекали математика и физика. Но потом надо было выбирать, на какое отделение идти учиться дальше. На первом курсе лекции по физике у них читал Завойский. Работая в Казанском университете, Завойский открыл в 1945 году явление электронного парамагнитного резонанса и стал первым в том направлении – его открытие того времени вспоминают и в 21-ом веке на научных конференциях по магнитному резонансу. В 1946 году Завойского пригласили в Москву работать по проекту Курчатова. Он уже был «на чемоданах», когда папа сдал ему экзамен по физике досрочно на отлично. Любимый лектор по физике уехал работать в Москву и стал «закрыт» от всего научного мира своей работой.  На втором курсе папа пошел на отделение математики, и там попал на кафедру Гагаева, которого очень полюбил и как ученого, и как преподавателя. Университет отец заканчивал с отличием, и Гагаев пригласил его на свою кафедру для учебы в аспирантуре. Но что мог сделать заведующий кафедрой, если аспирантское место было одно, а у ректора университета Ситникова была дочь, которая… и попала на это место.

Взяв «кота в мешке», папа увозил с собой в Глазов и наброски планов по совместной разработке с Гагаевым специальных функций в теории устойчивости. Гагаев надеялся, что появится случай, когда приезд папы из Удмуртии в аспирантуру Казанского университета оказался бы возможным. Его не оказалось.


Когда в семье моего деда, Родина Ивана Васильевича, проживающей в русском селе Ворона (в Мордовии) 9 февраля 1922 года родился третий ребенок, мальчик Вася, никто не предполагал, что он окажется с математическими способностями, которые в 20-х  годах 20-го века в деревне в общем-то не было возможности развивать. Большинство деревенского населения еще оставалось неграмотным. Физический труд на земле был основным занятием, помогающим выжить в то время.

Село Ворона считалось большим – примерно 140 дворов. В каждой семье не менее трех детей. На село приходилось две школы. Одна – в середине села, недалеко от церкви. А другая – в дальнем конце села. Вся учеба в Вороне ограничивалась четырьмя начальными классами. Пятый и более старшие классы были только в Рыбкине. Село Рыбкино считалось уездным центром, а потом из уезда сделали район.

Мне кажется, что те черты отца, что замыкали его в себе и исключали жалобы другим на свои трудности и боли, выработались еще в детстве, юности и в военный период.

Папа пошел в школу в 7 лет (в 1929-ом году). Первая попытка учебы в первом классе была у него еще в 1928-ом. Тогда за возрастом школьника особенно не следили – в школу ходил тот, кто хотел, или тот, кого посылали родители. Так что в одном классе могли оказаться дети разного возраста. Различие в возрасте детей, обучающихся в одном классе, могло составлять 1-3 года. В дошкольном возрасте папа был невысокого роста, но задиристым, и играл с товарищами, которые были на год-два старше его. Когда те ребята пошли в школу, расположенную на окраине села, то пошел и он. От старших братьев он уже набрался некоторых знаний – умел считать и читать некоторые слова.

Он очень хотел изучать математику. Он был самым младшим в том первом классе, где были и дети на два года старше его. Ему разрешили посещать эти три урока – чтение, письмо и арифметику. Других уроков и не было.  Вся учеба проходила в школе – дома учебников не было. В один из осенних учебных дней в первом классе выдавали буквари. Папа не был в тот день в школе и пропустил раздачу букварей. Потом их больше уже не выдавали.  А еще у папы не было валенок в 6-летнем возрасте. Во многих семьях младшие дети не имели другой обуви (кроме лаптей) и в морозную зиму сидели в избах. Отсутствие основного школьного учебника и валенок привело к тому, что папа, начав посещать школу с 6-ти лет и проучившись в ней несколько месяцев, затем бросил ее в начале зимы.

На следующий год он снова пошел в школу, но уже в ту, что находилась возле церкви.  Пройдя обучение в начальных классах в Вороне, пятый класс он стал посещать уже в Рыбкине. Их было трое ребят из Вороны, которые каждый день проходили четыре километра пути до районного центра. Возможно 8 км ходьбы в день способствовали развитию навыков умственного мышления, отец часто считал в уме, мог вообще обходиться без записи, запоминал много информации и применял ее потом, используя возможности своей памяти. Многие задания он выполнял в уме – по дороге в школу. Развитая в детстве память, помогала ему потом в разные годы, когда он уже был взрослым.

Вот так начиналось его восхождение к вершинам математики.