КН. Глава 1. Картина пикселем

Глава 1. Картина пикселем.
Где-то в зловеще притихшем лесу однотонно вскрикивает ночная совушка-сплюшка «Сплю-у! Сплю-у!». Кричит-то, она кричит так, а одна спать боится и поэтому всё никак не может заснуть. Бессонница. Предутренний ветерок прохаживается в травах и камышах, шелестя и словно затихая. Бледнеющая луна потихоньку падает в зенит. Светлеет, а потом и розовеет на востоке, подцвечивая розовым и перламутровым отблеском редкие, не успевшие разлететься облачка. Словно бы какой-то ангел утренней зари пытается пробиться к людям и что-то важное успеть сообщить, пока его не затолкали обратно за горизонт, во тьму.

Парнишка с девчонкой встречают рассвет в стогу на берегу Кравцова озера, кишащего маленькими, но по-своему обворожительными, кровожадными и настырными пиявками. Эти маленькие вампиры не только оттуда выползали поохотиться на двуногих землян. Может статься, из самого ада повсеместно выдвигались эти милые существа на поверхность планеты для таких скоромных дел, а всё высосанное из людей отсылали обратно родственникам или детишкам на молочишко. Фактически гастарбайтерами трудились, не покладая рабочих присосков, жал и обезболивающего фермента гирудин, который жертвы не только калечил, но и лечил.

Картина пикселем как в первом, так и во всех последующих приближениях. При чрезмерном приближении немедленно уходит в расфокус. Но при любых измерениях и быстро меняющихся ракурсах глаз конечно не оторвать от столь вечной темы. Девушка по всем признакам как будто бы спит на коленях у дружочка милого, глазки чутко смежились, пасут ситуацию, не прорваться. Паренёк же не налюбуется всем. И ею, и слишком плотно обступающей отовсюду красотой. Боится к чему-нибудь по-настоящему прикоснуться и как сова-сплюшка невзначай заснуть, хотя и очень хочется.. Непонятно, просто в разрыв ума становилось ему, что чем краше и волнующе непостижимее становилось всё вокруг, тем почему-то беспокойнее на душе. Персиковые щёчки девушки, слегка сомкнутые алые губки, чутко вздрагивающие ресницы слегка миндалевидных глаз или всё равно упорно поднимающийся июньский рассвет - неспроста же они все так точно подобрались, ювелирно подстроились, наверно и не вырваться теперь никак из такого дружеского окружения.

Мельком, ящеркой пробежала мысль: вся эта невероятно тонкая подстройка вселенной конечно не случайна. Не просто же так всё это вокруг и рядом явилось по его душу. Затем этот образ как никогда прекрасного мира, видимо слишком крепко взявшего его в оборот, опять выскользнул из сознания, никак особо не отметился, хотя, конечно, и зря. Затекает спина. Немеют колени, на которых лежит прекрасная головка, разметав пряди пышных волос. Однако парень боится пошевелиться и спугнуть невероятное чудо, скорее всего спорхнувшее к нему с гаснущего Млечного пути или прямиком от разгорающегося солнышка. Непонятным образом слетело синеглазое диво дивное, примостилось на избранных им коленях, а теперь делает вид, что спит. Впрочем, возможно, что оно и в самом деле отключилось всего на несколько астрономических минут и скоро начнёт пробуждение. Кажется, неземная красавица только что изваяна лучшими мастерами мироздания, до того свежа и обворожительна. Складки мраморного платьица так и не разгладились на девичьем стане и по мере восхода солнца лишь слегка меняли очертания и полутени на неуловимо вздымающейся груди. Оба статиста вечной как мир темы словно страшились малейшего развития и без того избыточно чутких прикосновений. Потому что тогда их было бы не остановить. Оба понимали: в данной ситуации начинать что-либо всерьёз не стоит, потому что затем не получится остановить. В ожидании какой-либо развязки затянувшегося эпизода местной жизни где-то поблизости притихла и соглядающая сова-сплюшка, якобы мучимая бессонницей. Наверно решила, чёрт с ним со сном, но какой бы предстоящая развязка ни была, её наверно стоит досмотреть хотя бы до первого промежуточного финала. Хотя в целом всё и так понятно. От начала просматривается и до самого донышка, нисколько не становясь от этого менее интересным, то есть, вечным: она ему встретилась, а он ей попался. Говорят, по другому здесь не бывает, только так. Но почему - никто не знает.

А потом ангел утренней зари улетел куда-то, наверно по другим делам. Грохотала и бодро раскатывалась по крышам большая летняя гроза в городе. Оба влюблённых спасались под тополем на транспортной остановке. Молния непрерывно, но упорно промахивалась по темечку этого тополя, вероятно метя пробиться и пониже, однако потом разрядилась и остановилась на полпути. К плечам девушки прилипло намокшее платье с пастельными маками, алыми и нежными в точности как её губы. Смеющиеся синие глаза и улыбка. Парень согревал дрожащую Наташу в объятиях и ни за что не хотел отпускать, пока не высохнет.

Ближе к вечеру он дожидался подругу в центре города, возле подъезда дома, где она жила с родителями - это напротив, под аркой. Пузырились лужи от слепого предзакатного дождика со всё тем же устойчиво переменчивым солнцем пополам. А Наташка всё не выходила и не выходила. А потом взяла и появилась, словно фея из рая.
Пошли они, как маленькие или наоборот старенькие, держась за руки, мимо медленно зажигающихся жёлтых фонарей и столь же неспешно кем-то невидимым запаливаемых бордюрных светильников. Мимо вовремя к ним подоспевшего мерцания разноцветных диодных гирлянд, развешенных по голым ветвям декоративных световых деревьев, изредка вкрапленных в бока тенистых липовых аллей. Замерев от и тут никак неотступающей прилипчивой красоты, влюблённые долго стояли возле шести сильных струй большого фонтана у драматического театра. Две из них били ввысь наособицу и метров на восемь, выше всех остальных: Одна казалась чуть ниже, зато куда более мощной и как бы кряжистой, словно водяной дуб. Следующие четыре выстроились чуть далее по ниспадающему ранжиру, от чуть более рослой до сравнительно невысокой. Эта пробивала алчно обступившую земную атмосферу всего метра на три и с краю от всех, как бы немного стесняясь своей немощи.

Но все они, словно ударное подразделение водомётного спецназа, отчётливо громко шипели и клокотали, как самые настоящие реактивные установки, запущенные в залповом режиме на весь свой подземный боекомплект, сейчас кажущийся бесконечным. Впечатление неукротимой скрытой мощи усиливала кинжальная подсветка от дна строго вверх и вдоль каждого водяного прожектора, нацеленного в небо. Казалось, что внутри каждого из них рвался в непроглядную высоту отдельный лазерный луч, чётко сфокусированный на струю только своего предназначения, да ещё в строго выделенном ему цветовом регистре. В каждом срезе имеющейся картинки вполне можно было усмотреть некие гиперболоиды в составе лазерно-водяной батареи, азартно молотящей по невидимым целям.

Цветовые подпоры были устроены в основании каждой из вздымающихся к небу струй. Внешне они казались разными, но всё же чётко подобранными по размеру и форме, но главное по силе излучения цветного света. Казалось, сами те цвета, а не струи, в пределах которых они бесновались, соревновались между собой своими скользящими фраунгоферовыми линиями. Какая выше взлетит, вдарит, а потом выгорит в положенный допплеровский эффект и только после этого слиняет, а потом окончательно схлопнется. Цвета выделенного спектра распределялись строго по одному на каждую струю, с шипением и свистом вырывающуюся из каких-то неведомых и бесконечно мрачных подземелий. Интенсивно алый, быстро переходящий в кирпично-красный, а затем и кровавый, словно из мучимых преисподних грешников вытянутый, и поспешно обратно бледнеющий. Пульсирующий зелёный с отливом сиреневого или даже лилового оттенка. Жёлто-оранжевый, переливчато косящий под цвета поочередно вечернего, дневного и утреннего солнышка. В конце каждого цвета из обналиченного спектра, естественно, вбивался голубовато-синий кол, быстро переходящий в чёрно-фиолетовый и поспешно линяющий обратно в исходный спектральный синтез - иссиня-белёсый, как кипяток, затем просто неистово-белый, сходу неуловимо вянущий и блекнущий. Вот таким, исчезающе бледным, он становился лишь перед самым схлопыванием всей струи к изножию. То есть, в момент, когда наступала мимолётная передышка между молотящими в небо залпами, своеобразный промежуточный финиш столь однообразного но поистине завораживающего представления.

Однако, если столь феерически фонтанирующие струи вдруг начинали стрелять пакетами, компактными сериями, то есть, отрывисто пульсировать, молотить в небо теперь уже с краткими шрапнельными разрывами где-то там наверху, то возникала добавочная иллюзия трассирующего заградительного огня, которым осаждённые земляне отбиваются от звёздного налёта галактики. Затем крупнокалиберными, уносящимися в звёздное небо очередями, начинал бить главный, самый высокий орудийный ствол большого театрального фонтана. Он неистово, словно самая настоящая зенитка пыхал в вышину своими распадающимися ало-шипящими лохмотьями, целясь осадившему живую планету Млечному пути прямо под дых. Врёшь, не возьмёшь! Наша нигде не пропадала!

Выше прочих в тех зенитных стрельбах из водяных пушек улетала алая, а потом кроваво-кирпичная шипучая струя, добавляя Вселенной всё больше фатально красного смещения фраунгоферовых линий, соответственно приближая всему мирозданию и без того неизбежную тепловую смерть и безусловный крах. То было лишнее напоминание небу: одни и просто так мы отсюда не уйдём! Всех за собою утащим, на все подряд круги предстоящего ада! А там и с тобою разберёмся. Будь уверено!
После кроваво-красной чуть ниже пробивала наседающий зенит – зелёно-сиреневая, потом жёлто-оранжевая, а последней – сине-фиолетовая водяная зенитка. Казалось, все эти отдельно беснующиеся лазерные цвета принадлежат только этим почти живым столбам, сделанным из воды, выгибающим спины, а потом вкручивающимся в  небеса, словно пойманные в море и немедленно сюда доставленные небольшие прирученные торнадо.
Рядом с батареей чрезвычайно слаженно палящих в небо цветных фонтанных зениток скромно и в полумгле отсвечивал неясными сполохами от них не кто-нибудь, а сам гранитный Лермонтов, небрежно заложивший пальцы правой руки за отворот своего каменного мундира. Именно здесь великий поэт когда-то пророчески написал про такое же и с собою однажды состоявшееся ощущение смертельно обманчивого мира вокруг: «Выхожу один я на дорогу». Потом оказалось, что с неё-то он так и не уходил. А на самом деле был убит на ней до срока и взят могилой. «Добыча ревности глухой, Воспетый им с такою чудной силой, Сражённый, как и он, безжалостной рукой».


Владик с Наташкой на следующее утро безмятежно возвратились в большой и весьма живописный дендропарк города в самом-самом его центре, с несколько меньшими, но зато каскадными фонтанами, с поющими ступенями-клавишами в подземных переходах, аттракционами, тенистыми аллеями и многочисленными цветниками, населённый множеством других влюблённых, а также остальных зверьков и ангельских птичек. Они присоединились к свободной орнитологической экскурсии известного университетского профессора Павла Александровича Резникова. Учёный зоолог с увлечением, по-своему красочно рассказывал собравшимся гражданам о том, как различать птиц по их голосам. Оказывается, столь знакомая многим влюблённым бродягам ночная сова-сплюшка, сторожащая каждый рассвет, вовсе не так уж и редка в орнитологическом реестре видов земных пернатых. На самом деле живёт такая птичка и регулярно вскрикивает своё многозначительное и монотонное «Сплю-у! Сплю-у!» далеко не в одном загородном лесу на берегу затерянного Кравцова озера, того самого, до упора заселённого плотоядными медицинскими пиявками, невероятно охочими до тёплой человеческой крови.
Дикая сова-сплюшка не только в тех колдовских лесах и болотах водится, а и в городских зелёных массивах. Под окном самой губернаторской резиденции неоднократно бывала замечена именно эта ударная лазутчица из чьей-то ночной разведки. Там, где кровожадные пиявки по определению водиться никак не могли, даже если бы захотели, сова-сплюшка легко отрабатывала и за себя и за всех. С наступлением темноты она и тут кричала как сумасшедшая, наводя благоговение на сентиментальных горожан. Ей сразу же подписывались в помощь сторожевые стаи летучих мышей-вампиров, откуда ни возьмись, сквозь батареи каких угодно фонтанов необыкновенно легко пролетающие. А всё потому что также не выносили темноту дня и попросту обожали свет ночи. Похоже было, что и прожорливые извивающиеся кровососы, медицинские гастарбайтеры из болот, аналогичным образом брались откуда-то оттуда же, из тех же самых ночных спецподразделений неизвестно откуда, и беспредельно прочно обложивших все обнаруженные места земной силы. Про «Сплю-у! Сплю-у!» из параллельно действующих соединений, может быть, и понятия не имеющих, но зато выполняющих вероятно всё те же диверсионно-разведывательные задачи.

Экскурсия подошла ближе. Стало слышно, как учёный орнитолог Павел Александрович в режиме самоподхвата вдохновенно исполнял некую лекцию про всех подряд крылатых созданий, в том числе и дневных, ни в чём особо диверсионном не замеченных, но оттого не менее примечательных. Прежде всего, дроздов. Оказывается, и без того знаменитые певчие избранники России, на самом деле бывают очень разные. Существуют сугубо певчие дрозды, те самые, во славу отечества неотразимыми трелями честно распевающие переливчатые песни, а есть дрозды чёрные, те строго себе на уме, просто так ничего лишнего не сболтнут и не пропоют. В своих чёрных чиновничьих сюртучках они чрезвычайно похожи на больших скворцов-пересмешников, которые своей особенной песни также не имеют, а подражают преимущественно кошкам и собакам. Односложно, словно на приписанной к ним радиостанции Судного дня, чёрные дрозды посылают лишь малопонятные и таинственные звуковые сигнатуры: «Фи-гу!», «Фи-гу!». Общий смысл такого предупреждения всем гражданам сразу становится ясен, поэтому хамовитых дроздов с их намёками они не очень любят. Чувствуют в них носителей глубоко экзистенциального подвоха. Кому понравится, когда ему почти с каждого дерева фигу обещают, а потом не дают даже её?! Лучше бы уж мяукали или гавкали как скворцы.
В город, также постоловаться возле номинально существующих людей часто залетают большие и малые дикие голуби, горлицы и вяхири. В отличие от городских голубей, которых американцы зовут воздушными крысами, эти лесные пришельцы гнёзда строят на деревьях и никогда не воркуют. Горлицы почти всегда кричат: «Чекушку! Чекушку!», что всем понятно, горлышко-то всем требуется промочить, поэтому таких милых птичек все понимают и любят. А вот крупные вяхири те скорее ухают, но всё же не так, как совы, не зловеще и куда протяжнее, с переливами или даже сердечными всхлипами, мол, и не говори, кума, у самой муж - пьяница. Так что куда уж тут «Сплю-у!»?! Выспишься тут, как же!

Даже кукушки, народные любимицы, летоисчислительницы всех любопытных бездельников, не просто так залетают в лесопарковые зоны любого мегаполиса. Вместе с вездесущими воронами, сойками и сороками они повсюду разбойничают по самой полной форме, воруют у людей еду с балконов, а у зазевавшихся прохожих так и прямо из их сумок. Однако в самую первую очередь кукушки разоряют подряд все обнаруженные насиживаемые гнёзда других птиц. Как известно, в основном это проделывают самки кукушек, сами голоса никогда не имеющие и лет жизни людям никогда не считающие, тем более даром. В то время, как кукуны, самцы кукушек, подобно многим семейным мужикам, откровенно бездельничают. Вовсю и как бы бесплатно кукуют, привлекая к себе внимание двуногих любителей высчитать сколько же им осталось на дармовщинку коптить небо. В это самое время незаметные бесшумные самочки под прикрытием громкого кукушечьего летоисчисления втихую как раз и проворачивают свои весьма неприглядные, а на самом деле чёрные-пречёрные делишки. Они деловито минируют своими яйцами чужие насиживаемые гнёзда. Для этого выбирают моменты краткосрочных отлучек пернатых хозяев за едой и сразу подкидывают им в тёплое гнездо свои яйца. После чего немедленно пускаются наутёк, поскольку другие птицы, внезапно застав их за столь неблаговидным деянием, часто собираются в стаи и заклёвывают подлых кукушек насмерть.
Когда же всё у тех мошенниц происходит гладко, то в чистом виде у них получается откровенно недружественное внедрение на чужую территорию в форме условно дружественного, незаметного поглощения чужой собственности, а затем и жизней. Как за такое не забить насмерть?! Любая живность так поступит. Но человеку при этом непременно хочется узнать, а сколько же ему осталось. Поэтому, слушая кукунов, люди прощают и кукушек, не думая что они заодно.

Хотя кукушечьи яйца покрупнее тех, к которым их подкинули, они куда более скороспелы. Беззаботные птички-хозяева гнёздышек, ничего не заметив, насиживают подкидышей с тем же рвением, что и свои собственные, куда более скромные яички. Новорождённый кукушонок выскакивает из своей скорлупы гораздо раньше хозяйских деток. Имея на спине углубление в форме ложки, под прикрытием честного папиного кукования, он сноровисто расправляется с потомством захваченного гнезда. Подлезает под чужое яйцо, начинающее проклёвываться, оно перекатывается ему на спину, попадая точно в ложбинку между лопаток, ту самую, в форме ложки. Кукушонок у края тёплого местечка быстро выпрямляется и хозяйский недовылупленный птенчик подкинутый стремглав летит вниз с дерева и разбивается насмерть. Вернувшиеся синицы, горлицы или скворцы со временем воспринимают ставшего привычного им, но большого и прожорливого диверсанта как родного. Кормят его до собственного упада: «Чего изволишь, дорогой?!». А ему всё больше и больше подавай – «Уж и не знаю. Всё так вкусно у вас! Всё так вкусно!».
Эти образы ни за что ни про что разбивающихся птенцов многих людей всегда глубоко впечатляли, тревожили и волновали. Слишком много в этом напоминало им что-то из собственной жизни. Владик и Наташа себе даже некий талисман придумали и сделали в тему вот так выброшенного из гнезда маленького воробышка с чёрно-коричными пёрышками и жёлто-оранжевым клювиком. Прикреплённый к блузке или футболке, подобный фетиш всегда казался живым и невредимым. Своего такого воробышка, по-французски Пиаф, подобно всем девчонкам Наташка зацеловывала, а Владик на такие девичьи причуды почти не обращал внимания или терпеливо сносил.

Сами же коварные кукушечьи проделки часто представали перед обоими в образе предельно несправедливого устройства самой земной жизни. Даже на таком, птичьем, уровне он глубоко зашёл им в душу и решительно не устраивал циничной демонстрацией главного и сверхподлого секрета выживаемости в этом мире - всегда за счёт другого. Наташа являлась выпускницей университетского юрфака, а Владик - академии госуправления, однако не забывали они и школьные предметы. Поэтому очень многие факты из лекции учёного орнитолога хорошо помнили и понимали. Раньше те казались вполне будничными или даже банальными, не стоящими особого внимания. Однако сейчас на фоне обострившихся чувств друг к другу, такие вещи стали обоими почему-то очень глубоко восприниматься, порою даже ранить душу. Заставляли задуматься о многом, непосредственного отношении к их собственной жизни как будто не имеющем. Теперь, практически одновременно, оба вдруг стали находить более чем многочисленные подтверждения точно такого же закона неимоверной подлости и в обыденной жизни людей. Почему-то слишком многие из них, если не все, обязательно хотят поживиться за счёт ближнего своего, вплоть до наподобие пиявок высасывания из него всех жизненных соков и сил, порой не оставляя ни единого шанса на выживание. С данным положением дел сделать ничего нельзя, хотя оно по меньшей мере чрезвычайно несправедливо и часто преступно. Однако это идёт изнутри. Такова глубинная человеческая природа, совесть и порядочность слишком трудно к ней приживаются, часто попросту ею отторгаются, как явно нездешние, чужеродные органы или атрибуты. Общеизвестно, если молодой человек соглашается с имеющимся ужасным положением дел в обществе, мирится с повседневными взаимными гадостями и поголовным предательством людей друг друга, не хочет всеобщей справедливости, не желает изменить весь этот мир к лучшему - вряд ли у него имеются сердце и душа. И столь базовый некомплект ему обязательно когда-нибудь аукнется и на небеса он вряд ли попадёт. Тривиально это, конечно, много раз сказано и предупреждено, но что есть - то есть.


У парочки явно созревал тандем героических ниспровергателей устоев откровенно плохо устроенного общества. Взаимное возмущение очевидной несправедливостью окружающего мира на всех его уровнях начинало прорываться и в их поведении, словах, в том числе публично высказанных. Такое поведение молодых со временем начинало казаться попирающим устои общества, сначала чрезмерным, а затем и подозрительным или даже в перспективе общественно опасным вольнодумством. Смертные не должны вот так задумываться об истинной подоплёке всего происходящего вокруг, где у каждого непременно должен быть двойной стандарт, один для души, другой для жизни. Потому что иначе будто бы не выжить.
Естественно, что реальные властители всех поблизости имеющихся миров довольно скоро обратили своё внимание на парочку новых бунтарей, чересчур отважно поднимающих голову, видимо кого-то из себя возомнивших. Не исключено, что именно поэтому через два месяца надолго, а потом и навсегда, кто-то из теневых распорядителей жизни сумел разлучить их обоих, Владика Хлебникова и его боевую девочку Наташу Овчинникову. Зачем таким жить, если они заведомо не от мира сего, да вдобавок самоубийственно упорствуют в этом?! Для правителей всегда безопаснее даже в таком, самом малом, разделять и властвовать. Разве можно безнаказанно думать о несправедливостях, творимых существующей властью, пусть даже и по молодости?! Почему бы им не отодвинуть это на второй план, который реальной жизни не касается?! Однако многим сильным мира сего и не сего постепенно становилось ясно, что конкретно эти юнцы видимо не перебесятся никогда и что-то с ними надо делать, пока не стало поздно и они там чего-нибудь не возглавили, а потом не перевернули.
Тем более, что со временем отовсюду в обществе затеивались настоящие сумерки и что-либо предпринимать для его спасения становилось поздно. Ощущение явно упускаемого шанса выжить слишком многими ощущалось буквально кожей, но даже этому по-прежнему не придавалось особого значения. Так оно и шло себе, пока всё более предчувствуемое, накопившись, не грянуло во всей мощи и дьявольской красоте, как положено внезапно, хотя и очень давно ожидаемо. Подобное всегда предвидят, предсказывают на всех углах, изо всех ящиков и утюгов вещают, но никто не ожидает его вот прямо сию секунду или завтра с утра пораньше. И не только потому что накаркали.

Тумблер щёлкнул бы по-любому, как он сделал это и сейчас, когда всё не однажды предвиденное вдруг перезрело и сорвалось с предохранителя. После чего повалило разом и отовсюду. И стало эту лавину не остановить.
После вселенского мора, в точности как и было повсюду предсказано, началась страшная война, брат пошёл на брата, кум на свата. Наташа в патриотическом порыве подписала контракт медсестры и ушла на фронт. Через месяц, не добравшись до него, она погибла где-то рядом от внезапного удара глубоко в тылу караулившего её вражеского дрона. Вероятно засевший где-то поблизости оператор навёл летающего механического убийцу именно на неё. Но не исключено, что ИИ беспилотника самостоятельно вычислил цель, тогда дрон с тихим жужжанием взлетел с лесной тропинки, где сидел в засаде, и сбросил гранату прямо Наташе под ноги. Даже трупа после неё не осталось, словно бы кто-то мгновенно подобрал его, не то страшась девушки даже мёртвой, не то она сразу вознеслась в рай, подобно всем остальным святым, невинно убиенным. В любом случае, ушла туда, откуда, поговаривают, не возвращаются никогда и ни при каких обстоятельствах. Хотя по слухам бывают и исключения, но крайне редко, так что никто в точности об этом ничего и не скажет, особенно по нынешним временам. К примеру, никто же не вспомнит о красной нити Ариадны, способной вывести даже из Лабиринта рукотворного ада. Многие позабыли и про Орфея с его Эвридикой. Про всё то, что с ними сделало неотступное царство мёртвых при первой же попытке обернуться назад и изменить собственную жизнь.

Владик, будучи выпускником академии госуправления, являлся мастером спорта смешанных единоборств, соответственно владел и необходимыми навыками чрезвычайно жёсткой самоорганизации и умения добиваться как формальной, так и скрытой цели. Теперь вторая была перед ним именно жёстко поставлена, изнутри. Огромная, всеобъемлющая, настоящая. До поры до времени зажав пока неопределённое но чрезвычайно воспалённое чувство мести в кулак, будучи офицером запаса, Хлебников подписал контракт со спецподразделением особого назначения ФСБ. Стал проходить усиленную подготовку в качестве специалиста совершенно особого, то есть, мало кому должно быть известного назначения. То же, глубоко личное, что отныне навсегда застыло в его груди, имело вполне научное и оправданное обозначение – рессентиментная, то есть, абсолютно неутолимая, но только временно отложенная жажда мести, притом любой ценой. И не одним лишь врагам на фронте, убившим его любовь, жаждал он воздать в самой полной мере, но и любой иной несправедливости, с детства стоящей над ним и душевно высасывающей похлеще любого адского паука. Универсальный диверсант в итоге получился из такого человеческого экземпляра. Куда угодно послать можно - снесёт всё! Главное оставалось лишь за тем, как правильно такого направить. Поэтому подлинного профи на самом деле возьмут куда угодно, тем более, в спецслужбу мирового значения. Пройдёт где угодно и как угодно.

Новоиспечённый спецназовец понял по жизни главное, что на самом деле человека может успокоить только порванная пасть врага, неважно какого. Сначала по ту линию фронта, затем по эту. Только потом и у себя в глубоком тылу. Лишь оставалось каждого врага в любом конкретном случае как можно более точно персонифицировать, распознать, обнаружить и затем раздавить. А в том, что его Наташку кто-то специально убил, у Хлебникова не оставалось ни малейшего сомнения. Предстояло лишь вычислить имя того лютого врага, способ дальнейших действий по его обнаружению, любой ценой найти и прикончить. Перед непосредственным исполнением неизбежного возмездия может быть спросить, кто таков на самом деле и за что именно с нею, безоружной, невинной девочкой, так расправился. Она даже абортов не делала, как цветок оставалась невинной, никому плохого слова не сказала – за что такого ангела кто-то распял на ночных трассерах зла, а потом в царство тьмы к себе словно падаль сбросил?! Неужели бог настолько беззуб, что не в состоянии немедленно покарать такого злодея?! Да и существует ли на самом деле так называемый высший суд и возмездие?! Как и чьими руками, они хотя бы в принципе должны свершаться?! Не иначе, как только человеческими.
Очень скоро Владик стал сильно подозревать, что и в самом деле пока он сам всё не сделает, бог со всеми своими ангелами даже не пошевелится, не почешется, тем более не вмешается. Любое дело божье всегда в руках человеческих. Помогай себе сам, тогда не исключено, что и официальный подрядчик может быть тебе подмахнёт сверху. Так и быть, пристроится за компанию, а потом все успехи себе и припишет. Но чтобы он вот так, сам по себе, по собственному почину вдруг выступил инициатором чьего-либо спасения – ни-ни! Да ни в жизнь! «О, жестокое небо, безжалостный бог! Ты ещё никогда никому не помог! Видишь, сердце обуглено горем, Ты немедля ещё добавляешь ожог!».

Гораздо позже, на «производственной», «полевой практике» специальных агентов, предназначенных для глубоких рейдов за пределы реального мира, Владик, к тому времени «отличник боевой, специальной и политической» получивший позывной «Волкодав», овладел многими по-настоящему секретными, порой действительно невиданными технологиями. Вдобавок начитался Вергилия, а точнее Данте. С таким подспорьем он несколько раз уходил в самоволку, (нашёл же, вычислил способ), о чём никто, разумеется, не знал. На свой страх и риск в одиночку пытался нырять в преисподнюю в попытках разыскать и вернуть любимую. В рай прорываться не приходилось никак. Путеводителей туда до сих пор никто не издал, навигаторов не создал, философских компасов не написал тоже, поэтому пришлось довольствоваться лишь тем практическим багажом, который нашёлся у лучших мыслителей Ренессанса, а также у современной науки и технологии. Как ему представлялось, в кустарно предпринятом, одиноком партизанском рейде, имея уникальную подготовку в лучшей спецслужбе мира, Владику будто бы удавалось добираться почти до пятого круга преисподней, а затем быстро уходить, чтобы не быть замеченным никем из демонов и не остаться в аду навечно. Ведь формально зафиксированной такой попытки не может быть больше одной. Поэтому действовать приходилось абсолютно незамеченным, на свой страх и риск. Во всех его спонтанных попытках дойти дальше пятого круга ему пока не хватало навыков маскировки, боевого мастерства и опыта. Дальше слишком опасно всё становилось.
Но нигде и там не находил Владик своей возлюбленной, как и не было такой на белом свете. Как и не встречали они никогда рассветы под монотонные вскрики страдающей бессонницей совы-сплюшки. Как ни разу и не бегали они по пузырям слепого июньского дождика и не бились их сердца в унисон. Как и не целовались в трассирующей сполохами полутьме у бушующих цветных фонтанов, под немигающим, змеиным прицелом Вселенной, последнее время как-то особенно агрессивно ведущей себя по отношению к людям и их планете и кого-то всё время среди них отслеживающей.

Всё-таки, наверное, сам творец мира забрал её к себе в рай, естественно, в качестве невинно убиенной. Но это направление следовало сто и тысячу раз перепроверить. Надо было только получить для этого более современную и профессиональную квалификацию диверсионно-разведывательной проходки ада теперь до самого его последнего, неприступного девятого круга, куда прячутся все предатели и самые страшные убийцы мира во главе со своим новейшим глобальным иудой, старостой девятого круга - Михаилом Меченым. А потом, добравшись до того, последнего круга преисподней, получить аудиенцию у того, кто фактически рулит всей этой межгалактической инфекцией, астральной гадостью по имени «жизнь» и фактически кормится с неё. И спросить, приставив лептонный бластер к горлу: «Зачем ты её забрал?», а потом сделать с ним то, что сам Содом наверняка постеснялся бы сотворить с Гоморрой. Кто знает, на что настоящего спецназовца могла бы толкнуть сорвавшаяся в пропасть месть?!

А тут, словно чтение мыслей, их материализация и передача в астральное поле Земли ему и в самом деле оказались доступными, оно всё и грянуло. Давно назревавшее, ставшее совершенно неистовым желание Владика сорвалось со стапелей и мигом вошло в морфогенетический резонанс со всей планетарной биосферой. Оно внезапно совпало с почти таким же встречным ментальным пробоем от Верховного правителя страны, тщательно отслеживающего внутренний мир у каждого своего рейнджера самого высокого уровня подготовки. Наверно поэтому не стало слишком полной неожиданностью и чрезвычайно ответственное назначение капитана Владимира Хлебникова именно в тот рейд, которого он так неистово жаждал. Для получения давно ожидаемого, но фактически всё-таки вполне неожиданного и потрясающего приказа его и вызвали на самый верх, в Кремль, якобы в Овальный кабинет Спасской башни, для Владика умозрительно располагавшийся как бы непосредственно под величественной державной звездой и курантами, но одновременно и словно бы над Лобным местом, на предельно засекреченную аудиенцию у самого главкома величайшей страны мира. Как такое могло случиться хотя бы в принципе?! Не приснилось ли в самом деле?! В каких сферах, на каких рубежах и что именно в действительности могло замкнуться и бестрепетно выдать столь необычайный всемирно-исторический трек?! Где конкретно и какой именно ключ лёг на величайший для человечества старт, мгновенно отрубивший всю предшествующую его историю и отбросивший её в далёкое прошлое?! Говорят, куда-то туда, поближе к каменному веку и первобытнообщинному строю. Во всяком случае именно об этом свидетельствуют новейшие археологические раскопки.