Немного о пушкине

Знаете, когда речь заходит о Пушкине, я всякий раз испытываю странное чувство. Словно стою перед гигантским зеркалом, в котором отражается не моё лицо, а целая эпоха — яркая, шумная, противоречивая. И в центре её — он. Не бронзовый монумент, не школьный идол с кудрями и задумчивым взглядом, а живой человек. С капризами, долгами, вспышками гнева, с этой его невероятной лёгкостью, которая оборачивается трагедией.

Вот представьте: он пишет «Я вас любил…» — и это не поза, не литературная игра. Это правда. Настоящая, без фальши. А через пять минут — уже смеётся, шутит, задирает друзей. Сегодня — возвышенная лирика, завтра — едкая эпиграмма. Вчера — романтический изгнанник в Михайловском, сегодня — светский лев в петербургских салонах. Как он всё это совмещал?

Я иногда думаю: а что, если бы Пушкин жил сейчас? Ну, допустим, в наши дни. Сидел бы в кафе с ноутбуком, листал новостную ленту, ворчал на цензуру (а она бы непременно была, только в другом обличье). Писал бы колонки, ругался в соцсетях, влюблялся, ссорился, снова влюблялся. И всё равно — сквозь этот бытовой шум пробивалась бы та самая пушкинская магия. Та самая ясность, та самая точность слова, от которой вдруг перехватывает дыхание.

А ведь его любили… нет, не так. Его обожали — и при этом постоянно пытались загнать в рамки. «Должен быть примером!», «Должен возвышать души!», «Должен соответствовать!» А он — не хотел. Он просто был. Писал, любил, проигрывал деньги, дурачился, страдал, снова писал. И в этом — вся его гениальность.

Иногда мне кажется, что мы до сих пор не поняли Пушкина. Мы выучили его стихи, мы ставим ему памятники, мы называем его именем улицы. Но мы так и не научились жить так, как он жил: свободно, смело, без оглядки на то, «что скажут».

Он ушёл слишком рано. Но оставил нам главное — язык. Тот самый язык, на котором можно сказать всё: и о любви, и о боли, и о глупости, и о счастье. И когда я перечитываю его строки — неважно, «Зимнее утро» или «Медного всадника», — я чувствую: он здесь. Рядом. Смеётся над нашими серьёзными лицами и шепчет: «Да брось ты, всё проще, чем ты думаешь».

Вот за это я его и люблю. Не за памятники. Не за школьные сочинения. А за то, что он — живой. Даже спустя два века.