Ревизионизм в коммунистическом движении

 В начале стоит определиться с понятиями, которые обозначаются термином ревизионизм, поскольку одним и тем же термином могут обозначаться разные понятия, обеспечивая незаметную возможность их подмены в процессе дискуссий и формирования, таким образом, софизмов.
Значение слова РЕВИЗИОНИЗМ в Большой советской энциклопедии, https://slovar.cc/enc/bse/2035462.html
РЕВИЗИОНИЗМ: антинаучный пересмотр положений марксизма-ленинизма; оппортунистическое направление внутри революционного рабочего движения, которое под предлогом творческого осмысления новых явлений действительности осуществляет ревизию коренных, подтверждаемых практикой положений марксистской теории (см. также Оппортунизм).
Значение слова РЕВИЗИОНИЗМ в Словари и энциклопедии на Академике https://dic.academic.ru/dic.nsf/enc1p/40330
РЕВИЗИОНИЗМ: (от латинского revisio - пересмотр), обозначение идейно-политических и научных течений, подвергающих пересмотру принципы и положения какой-либо теории, концепции, учения.
Как видим одним и тем же термином обозначаются довольно разные понятия. Одно дело “коренных, подтверждаемых практикой” и совсем другое некоторые “принципы и положения“. Если же смотреть с позиции логики, то ревизионизм является видовым понятием от понятия ревизия (как родового понятия). Ревизия же означает пересмотр, проверку, анализ, но ни никак не отрицание полностью того что подвергается ревизии.
В науке ревизия предыдущих её достижений является обязательной составляющей её развития. Сам процесс развития мысли (тезис - антитезис - синтез) предусматривает ревизию уже достигнутого, поскольку на следующем этапе развития синтез выступает уже как тезис, без ревизии которого невозможно получить антитезис, а, следовательно, и невозможно дальнейшее развитие мысли. Таким образом, без постоянной ревизии достигнутого, науки не существует, любая наука без ревизии достигнутого превращается в дому.
В коммунистическом движении термин ревизионизм широко стал использоваться в конце девяностых годов XIX века в связи с публикациями работ Э. Бернштейна в которых он подвергал критике некоторые положения марксизма. Ни К. Маркс ни Ф. Энгельс при всех разногласиях с Э. Бернштейном не считали его своим политическим противником и публиковали свои работы в его издании. Хотя, при публикации Энгельсом в издании Бернштейна своей работы “Введение к работе К. Маркса “Классового борьба во Франции с 1848 по 1850 годы””, Ф. Энгельс возмутился внесёнными в неё правками, но подискутировать на эту тему они не успели, Энгельс вскоре умер.
Но широкое распространение этот термин получил уже после смерти и Маркса, и Энгельса. Этим термином ортодоксальные марксисты стали клеймить всех, кто хоть в чём-то был не согласен с Марксом. Но особое возмущение у них вызывал отказ социал-демократов-эволюционистов, последователей Бернштейна, от диктатуры пролетариата и насильственного её установления. Интересно отметить, что в уже упомянутой работе Ф. Энгельса намечался некоторый дрейф в этом направлении: “Ирония всемирной истории ставит всё вверх ногами. Мы, «революционеры», «ниспровергатели», мы гораздо больше преуспеваем с помощью легальных средств, чем с помощью нелегальных или с помощью переворота. Партии, называющие себя партиями порядка, погибают от созданного ими же самими легального положения. В отчаянии они восклицают вместе с Одилоном Барро: la l;galit; nous tue, законность нас убивает, между тем как мы при этой законности наживаем упругие мускулы и красные щёки и цветём, как вечная жизнь” (К. Маркс и Ф. Энгельс, изд. 2, Москва, 1962, т. 22, стр. 529 - 530.) и т.п.
Но если обратиться к истории, то сами выводы о необходимости установления диктатуры пролетариата выглядят не такими уж и бесспорными. В процессе предыдущей смены общественно-экономических формаций (ОЭФ) угнетённый класс не стал господствующим.  Господствующим классом стали феодалы, которые к рабам не имели никакого отношения. То есть, в процессе смены ОЭФ формируется два новых противостоящих класса и это закономерно.
Производственные отношения в обществе меняются постоянно, подстраиваясь под требования производительных сил общества. Вряд ли кому -то придёт в голову утверждать, что производственные отношения раннего капитализма и современного полностью идентичны. Экономические кризисы в рамках одной ОЭФ тоже совсем не редкость. Но к смене ОЭФ экономические кризисы приводят только тогда, когда производственные отношения, требуемые для дальнейшего развития производительных сил общества, не могут быть установлены без таких изменений в отношениях собственности, которые лишают доминирования в обществе господствующего на тот момент класс. К этому времени производительные силы общества, в процессе своего развития, уже формируют новые социальные слои общества, интересы которых напрямую связаны с дальнейшим его развитием.  Эти социальные слои состоят из непосредственных организаторов в той или иной экономической области деятельности общества и, соответственно, только перед ними раскрываются проблемы, мешающие дальнейшему свободному развитию его производительных сил. То есть, только они понимают, что и как надо изменить чтобы обеспечить возможность дальнейшего развития производительных сил общества (хотя и каждый только в своей области деятельности). И именно поэтому эти социальные слои общества, при смене формаций, и выталкиваются на господство в нём, именно поэтому они и становятся новым господствующим классом. И это не угнетаемый класс (из пары господствующий - угнетённый). Представители угнетённых классов не разбираются в особенностях функционирования тех или иных сегментов производительных сил общества и не способны осознанно воздействовать на организацию их функционирования, для обеспечения их дальнейшего развития. Их интересы ограничиваются только увеличением их доли в производимом обществом продукте, и это естественно. Хотя стоит учитывать и то, что борьба за это тоже вносит свой положительный вклад в развитие общества (а интересы общества в целом и с марксистских позиций выше интересов класса). Содействуя увеличению затрат на развитие рабочей силы, борьба угнетенных классов за свои интересы предотвращает её отставание от других элементов производительных сил общества и, таким образом, гармонизирует их развитие в целом.
Общественно-экономические формации (ОЭФ) меняются исключительно (в том числе и с марксистских позиций) развитием производительных сил общества, хотя сам процесс смены формаций запускается экономическим кризисом связанным с невозможностью дальнейшего развития производительных сил общества в рамках существующих производственных отношений, которые, в свою очередь, не могут подстроиться под требования производительных сил общества в рамках тех составляющих отношений собственности, которые обеспечивают доминирование в обществе господствующего на тот момент класса. Господствующий класс, пытаясь сохранить своё господство в обществе, противодействует этим изменением в отношении собственности, противодействуя таким образом и изменениям в производственных отношениях в целом. Всё это ведёт к экономическому кризису, который в принципе не может прекратиться без смены общественно-экономической формации. Ухудшение условий жизни (в это время) поднимает на протесты (в той или иной форме, включая восстания) широкие слои населения и в первую очередь наиболее угнетаемые его слои. То есть, смена формаций осуществляется, в основном, силами угнетённого класса (как наиболее массового и наиболее обездоленного кризисом), а вот новым господствующим классом становится не он.
Ортодоксальные марксисты порой опровергают это на примере французской буржуазной революции. Обосновывают они это тем, что там буржуазия и составляла большинство членов общества, поскольку они к ней относят и феодально-зависимых крестьян, так-как те формально имели в своей собственности землю и могли нанимать работников. И, вроде бы с марксистских позиций всё правильно, но это только вроде бы. На самом деле здесь снова стоит присмотреться к использованию термина, в данном случае термина буржуазия.
Вот что по данному поводу говорит ИИ. “Слово происходит от французского «bourgeois» (горожанин), которое, в свою очередь, восходит к латинскому «burgus» — укреплённый пункт, небольшой город. В XI-XII веках, с ростом городов и торговли, так называли жителей городов (бургов), которые не были ни дворянами, ни крестьянами. Это были ремесленники, торговцы, владельцы мастерских — свободные люди, чей статус основывался не на земле, а на деньгах и собственности в городе. Они обладали особыми правами и вольностями (городское право). В XVIII веке начали использовать слово «буржуазия» для обозначения образованного, состоятельного «третьего сословия», противостоящего аристократии и духовенству. Это был класс, чьё влияние росло благодаря капиталу, а не наследственным привилегиям. Великая французская революция (1789) закрепила уничтожение сословных привилегий и утвердила принципы, выгодные капиталистическому классу: право на собственность, свободное предпринимательство, равенство перед законом. Здесь «буржуазия» из просто горожан превратилась в правящий класс нового типа. Карл Маркс и Фридрих Энгельс (середина XIX века) придали термину классическое, наиболее известное сегодня значение. В их теории, буржуазия — это класс, который владеет средствами производства (фабрики, земля, капитал) и существует за счёт извлечения прибавочной стоимости, то есть эксплуатации наёмного труда пролетариата”.
Таким образом, феодально-зависимые крестьяне никогда не были буржуазией  и возможность (!) наличия у них элементов буржуазного мировоззрения вовсе не делает их буржуазией в современном понимании этого слова. Это были типичные представители угнетённого класса того времени, на плечах которого определённые социальные слои общества (будущая буржуазия) и пришли к власти. Эти слои общества (пришедшие к власти) безусловно были революционной силой того времени, но в класс они оформились только в процессе революции, а ранее это были отдельные социальные слои, научившиеся получать прибыль с капитала (купцы, промышленники, ростовщики и т.п.), заинтересованные в постоянном росте своих капиталов, а, следовательно, и прибыли. Но кое кому очень надо представить феодально-зависимых крестьян буржуазией, чтобы обосновать возможность прихода угнетённого класса к господству в обществе, поскольку это господство должно осуществляться через диктатуру партии (т.е. их диктатуру). Но об этом чуть ниже.
Сам процесс становления капиталистической общественно-экономической формации во Франции сопровождался и восстаниями, и откатами, созданием и разгромом (в том числе и с казнями организаторов) общественных объединений в которых вначале участвовали и широкие слои населения. Но все эти шараханья в конечном счёте неуклонно повышали роль в обществе представителей тех социальных слоёв, которые в конечном счёте и сформировались в новый господствующий класс - буржуазию. Таким образом, утверждение о том, что французская буржуазная революция является примером того, что угнетённый класс может стать при смене формаций господствующим, не имеет под собой никаких оснований. Этого никогда не было и принципиально быть не может, по ранее приведённым причина. Здесь у Маркса явная ошибка, признавать которую ортодоксальные марксисты упорно не желают. Возникает вопрос, почему?
В “К критике политической экономии - предисловие” Маркс писал: “Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора” (К. Маркс и Ф. Энгельс, изд. 2, Москва,  1962, т. 13, стр. 7), что вполне соответствует его формационной теории (законам развития общества). А простор она даёт только до тех пор, пока производственные отношения могут свободно подстраиваться под требования производительных сил. А это, в свою очередь, продолжается только до тех пор, пока это подстраивание не начинает требовать изменений в той части отношений собственности, которая обеспечивает доминирование в обществе господствующего класса. Вот тогда со стороны господствующего класса начинается противодействие дальнейшему изменению производственных отношений, что и влечёт за собой кризис с необходимостью ведущий к смене формаций, поскольку другого выхода из него просто не существует.
Таким образом, смена формаций не определяется борьбой классов, хотя и осуществляется через неё. А чтобы определиться с тем, подошло ли общество в своём развитии к этапу смены формаций, необходимо определиться с возможностью или невозможностью дальнейшего развития его производственных отношений (под требования производительных сил) в рамках той составляющей отношений собственности, которая обеспечивает доминирование в нём господствующего на данный момент класса. А вот это сделать во времена Маркса было проблематично, поскольку для этого нужно было глубокое понимание политэкономии капитализма, изучением которой Маркс и занимался до самой смерти.
Но даже и на базе этих знаний (имеется в виду “Капитал”) в то время было не просто провести подобный анализ. В вышеупомянутой работе Энгельс писал: “При суждении о событиях и цепи событий текущей истории никогда не удаётся дойти до конечных экономических причин. … Поэтому материалистическому методу слишком часто приходится здесь ограничиваться тем, чтобы сводить политические конфликты к борьбе интересов наличных общественных классов и фракций классов, созданных экономическим развитием, а отдельные политические партии рассматривать как более или менее адекватное политическое выражение этих самых классов и их фракций”. (К. Маркс и Ф. Энгельс, изд. 2, Москва, 1962, т. 22, стр. 529-530.).
Таким образом, смена формаций у Маркса с одной стороны, обуславливается развитием производительных сил общества, что научно обосновано, а с другой, только борьбой классов, что не имеет под собой никакой научной основы и является явной ошибкой. Но ортодоксальные марксисты на первом внимание не акцентировали, а вот вторую приняли как руководство к действию и всех сомневающихся в правильности этого (как минимум в том числе) стали клеймить ревизионистами. И если К. Маркса, Ф. Энгельса и ближайших их последователей (вплоть до Ленина) ещё можно как-то понять, по приведённым выше причинам, то дальше объяснить это чем-то кроме насущных политических интересов руководства партий пришедших к власти объяснить сложно.
Партии, пришедшие к власти в результате так называемых социалистических революций, столкнулись с отсутствием уже готовых социальных слоёв общества способных взять на себя роль господствующего класса. Ленин делал попытки установить некоторые подобие диктатуры пролетариата - это и военный коммунизм, и Конституция РСФСР 1918 года, которая предусматривала некоторое подобие диктатуры пролетариата с особенностями условий России того времени, а не партии (о партии там даже и не упоминалось), но попытки успехом не увенчались.
За военный коммунизм (его продления сверх объективно необходимого периода) потом пришлось оправдываться: «мы сделали ту ошибку, что решили произвести непосредственный переход к коммунистическому производству и распределению. … Это, к сожалению, факт. … В теоретической ли¬тературе … подчеркивалось определенно, что длинный и сложный переход от капиталистического общества (и тем более длинный, чем менее оно развито), переход через социалистический учет и контроль хотя бы к од¬ному из подступов к коммунистическому обществу (т.е., в том числе и социализму) необходим». (ПСС, т. 44, стр. 157-158), признавая, таким образом, что начаться переход в следующую ОЭФ может только при определённом уровне развития производительных сил общества.
А Конституцию РСФСР 1918 года в жизнь так и не удалось воплотить, и всё по той же причине - недостаточно развитые производительные силы общества ещё не сформировали те социальные слои, которые могли бы стать господствующим в нём классом. А поскольку следующая (коммунистическая) ОЭФ не предусматривает классы вообще, то эти социальные слои должны представлять большинство членов общества.
Именно поэтому, к власти пришёл не класс, а партия, которой ничего не оставалось, как организовывать дальнейшее функционирование общества в рамках капиталистического способа производства. Это в полной мере соответствует и марксистским положениям о законах развития общества. Но это было сделано по факту, вынуждено, а вот в теории подобная ситуация никогда не рассматривалась. А ошибочная оценка возможности перехода к социализму при том уровне развития производительных сил общества, сделала основной доктриной партии непосредственный переход к нему уже в тех условиях. А это предусматривало и обобществление подавляющего большинства средств производства, и уровень демократии обеспечивающий возможность участия в управлении обществом подавляющего большинства его членов. Исходя из этого осуществлялся и подбор, и расстановка руководящих кадров в стране. Искренен ли был претендент на ту или иную руководящую должность в стране или нет, но на словах и на деле он обязан был демонстрировать верность этой доктрине. И этой расстановкой занималась партия, зачастую через свой боевой отряд Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию (ВЧК). И опять же, это был не вопрос выбора пути, это была вынужденная мера, единственно возможный в тех условиях способ организовать управление страной, остановить её разрушение и обеспечить дальнейшее планомерное развитие. Но всё это формировало жёсткую партийно-административную вертикаль, как систему управления страной, которая впоследствии и была законодательно закреплена в Конституции СССР 1936 года.
Сейчас трудно понять, кто из каких соображений настаивал на том, что диктатура партии это и есть диктатура класса, который она представляет. В работах Маркса это никак не отражено, поскольку в бытность Маркса даже такого типа партий не существовало. Поэтому в международных (хотя не только) коммунистических кругах по данному вопросу была довольно широкая дискуссия.
В заключительном слове по отчёту ЦК РКП(б) на десятом съезде (8-10 марта 1921 г.) Ленин сказал: «После того, что мы все эти бедствия пережили, что мы все это практически видели, мы знаем, как чертовски трудно с ними бороться. Мы после двух с половиной лет Со¬ветской власти перед всем миром выступили и сказали в Коммунистическом Интерна¬ционале, что диктатура пролетариата невозможна иначе, как через Коммунистическую партию».
В Коминтерне позицию руководства РКП(Б) по этому вопросу озвучил Бухарин. Вот несколько отрывков из его выступления.
«Далее, перед нами стоит вопрос о партийной диктатуре. Как марксисты и ортодоксальные коммунисты, мы все убеждены в том, что диктатура класса возможна только, как диктатура авангарда этого класса, т.-е. диктатура рабочего класса может быть осуществлена только через диктатуру коммунистической партии». («Третий всемирный конгресс Коммунистического Интернационала» стенографический отчёт, Петроград, государственное издательство, 1922 г. стр. 265) На счёт марксистов и ортодоксальных коммунистов Бухарин явно передёргивает, поскольку нигде ранее в марксистской литературе не делались какие либо, не только научно обоснованные выводы на этот счёт, но даже сама возможность возникновения такой ситуации не рассматривалась. И там же он приводит цитату (критикуя её) из брошюры И. Леви (Германская Коммунистическая Рабочая Партия, ГКРП) «Всякая диктатура пролетариата будет диктатурой коммунистов, но не всякая диктатура коммунистов есть диктатура пролетариата». (Там же)
И далее(Бухарин): «Среди этих брошюр мы находим книжку её (ГКРП) главного теоретика Германа Гортера «Классовая борьба и организация пролетариата». … В конце своей брошюры Гортер говорит: «Если и теперь ещё мы будем следовать русской тактике и диктатуре партии, диктатуре вождей, после всех их роковых последствий, то это будет уже не глупость, а преступление. Преступление против революции». Итак, вначале Гортер говорит, что для земледельческой России диктатура партии будет единственно правильной тактикой. Естественно, что для западных, капиталистически развитых стран это не годится. Поэтому было бы преступлением перед Интернационалом и перед революцией смешивать столь разные вещи». («Там же, стр. 266-267)
Поразительно дальновидно высказался и другой представитель ГКРП Закс: «Внутри России никакая политическая партия, как бы не была сильна и крепка её дисциплина, никогда не будет совершенно свободной от экономической базы, на которую она опирается. С этим мы, как марксисты, должны согласиться. Партийная и политическая жизнь не может оставаться долгое время вне влияния изменяющихся экономических условий, отражающихся и на политической жизни, и поэтому, наше первое опасение заключается в том, что строжайшая замкнутость русской Коммунистической Партии, её суровая дисциплина, её непреклонная и абсолютная власть [в 1921 году!]– не могут дать безусловной гарантии в том, что эта партия, при изменении экономических условий, останется верной самой себе». (Там же, стр. 363-364) И как мы видим, эти мрачные предсказания полностью оправдались.
Противники подмены диктатуры пролетариата диктатурой партии были и в России, и это не только левые Эсеры. Рабочая оппозиция внутри РКП(б) тоже усматривала в этом отступление от марксизма. Там же в Коминтерне представитель «Рабочей оппозиции» Коллонтай сказала: «Я выступаю здесь не от имени русской делегации, но от небольшого меньшинства Российской Коммунистической Партии. … И я говорю здесь для того, чтобы товарищи из других стран знали, что и в рядах нашей РКП есть известное число людей, относящихся с большим опасением к текущей политике России, к повороту во внутренней её политике;». (там же стр. 367-368) И хотя Рабочая оппозиция критиковала выстраиваемую государственную систему несколько с других позиций, с позиций оттеснения от руководства обществом рабочего класса и усиления бюрократии, но в основе этого лежала всё та же проблема - подмена руководящей роли класса руководящей ролью партии. Рабочая оппозиция обвиняла руководство партии в частности и в «отрыве от партийных масс», и в «недооценке творческих сил пролетариата», и в «перерождении партийных верхов».
С теоретических позиций, противники подмены диктатуры пролетариата диктатурой партии были совершенно правы, но правы только для начала реальной смены ОЭФ, чего на тот момент даже не просматривалось. Уровень современного развития общества в рамках капиталистической ОЭФ наглядно показывает насколько в то время капиталистическая ОЭФ ещё могла обеспечить возможность развитие производительных сил общества, а, следовательно, в полном соответствии с приведённым ранее обоснованием Маркса, ни о каком начале смены ОЭФ в то время не могло быть и речи. И главной ошибкой коммунистических теоретиков того времени было то, что они текущий кризис капиталистического способа производства приняли за кризис обуславливающий смену ОЭФ. В настоящее время это неоспоримый факт. Уровень развития производительных сил того времени ещё не позволял выйти за рамки капиталистического способа производства, а разразившийся мировой экономический кризис требовал жёстких решений для его преодоления. Непонимание ситуации привело к ошибкам как сторонников диктатуры пролетариата через диктатуру партии, так и их оппонентов.
Большевики, во главе с Лениным, пошли на взятие власти с установлением диктатуры партии и создали великое государство, но через десятилетия оно распалось с возрождением классического капитализма. Германские коммунисты в последний момент отменили восстание, хотя оно имело все шансы на успех (в Гамбурге, не получившим уведомления об отмене, коммунисты взяли власть практически без проблем), получили взамен фашизм. Получается, что большевики, хоть и интуитивно, не опираясь на теорию (хотя и прикрываясь ею, сознательно или нет, в данном случае неважно), но действовали в интересах трудящихся масс наиболее эффективно, в том числе и в плане обеспечения дальнейшего свободного развития производительных сил общества. А германские коммунисты, следуя теории в рамках ситуации не имеющей к ней никакого отношения, получили фашизм со всеми вытекающими последствиями.
Но если диктатура партии на тот момент было единственно правильным решением, то распространение её на более длительный период привёл к плачевным результатам. Надо отдать должное, Ленин был всё же великого ума человек, создаётся впечатление, что только он один из руководства страны того времени и понимал всю полноту опасности бюрократизации общественного управления. Но ситуация диктовала свои условия и партийное руководство вынуждено было выстраивать управление страной из единого центра, а это порождало бюрократизацию. И никаких вариантов здесь не было, поскольку уровень развития производительных сил общества требовал именно таких основ управления экономикой, которые мало чем отличались от капиталистических, а в своей основе такими и были. Разница была только в том, что вся страна превратилась в некое подобие одного единого концерна. Это обеспечило предельную концентрацию как людских, так и материальных ресурсов, а проецирование господствующей в обществе коммунистической идеологии на экономику, обеспечивало рациональный, или близкий к этому, баланс между сферами потребления и накопления с учётом насущных потребностей как страны в целом, так и текущих потребностей большинства её населения. Всё это и обеспечило буквально фантастические, с позиции развитых капиталистических стран, темпы роста экономики. Но как только существенно повысилась сложность структуры экономики, так эта система управления начала давать сбои и в конечном итоге темпы роста экономики стали не выше чем в развитых капиталистических странах.
Чем сложнее выпускаемый обществом продукт, тем из большего числа специфических компонентов он состоит, каждый из которых требует его углублённой проработки. А это требует углубления специализации и кооперации и, соответственно, усложнения системы управления экономикой с вовлечением в этот процесс широкого круга профессионалов в различных областях деятельности общества. А это прямо противоречит командно-административной системе управления экономикой и обществом в целом, которая требует иерархической персонализации ответственности по всей системе управления, а значит и персонализации принятия решений вместо коллегиальности. При этом, карьерные интересы номенклатурных работников в экономике требовали всемерного наращивания объёмов производства вне зависимости от того, какими методами это достигается. Поэтому (а также, чтобы меньше зависеть от смежников) предприятия и объединения стремились по максимуму возможного производить всё (от болта и до конечной продукции) самостоятельно, что вело к распылению как оборудования, так и квалифицированных кадров, снижая, таким образом и их эффективность использования в экономике в целом, что и привело к снижению её темпов развития. То есть, то, что дало огромный положительный эффект в экономике при одном (низком) уровне развития производительных сил общества (концентрация управления экономикой на основе командно-административной системы), при более высоком стал причиной торможения их дальнейшего развития.
После Ленина борьба с бюрократией (а по сути, с командно-административной системой) формально не прекращалась, но фактически она была взята за основу управления обществом и всемерно (как система управления) развивалась, что и привело, в конечном счёте к развалу СССР и всего социалистического лагеря.
В настоящее время многие люди с коммунистическими и левыми взглядами с ностальгией вспоминают времена СССР и мечтают о их возврате. И да, на определённом этапе развития это была наилучшей системой в части управления экономикой (что подтверждалось её темпами роста), а по уровню социального равенства, защищённости, прав и свобод граждан, оставалась такой до самого конца. Это конечно не значит, что с этой системой было вообще всё в порядке, но в сравнении даже с развитыми капиталистическими странами это было именно так. Но коммунисты-партийцы постоянно идеализируют те времена, призывая бороться за их возврат, выставляя на показ все их достоинства (которые реально были) и замалчивая недостатки, которые и привели к развалу СССР, и практически всего соцлагеря. Они готовы винить в этом кого угодно и что угодно (происки врагов, предателей, ошибки руководства), но только не саму систему. А сама система для них идеал, к которому и надо стремиться.  А когда им говорят, что в СССР подавляющее большинство населения не имело вообще никакого отношения к управлению страной, что в стране все выборные органы комплектовались руководством партии и только маскировались под демократические выборы, то они с возмущением это отвергают. Они утверждают, что наличие всего одного кандидата в бюллетене для голосования вовсе не говорит об отсутствии выбора, поскольку этот кандидат до непосредственно выборов прошёл широкое обсуждение в трудовых коллективах и был одобрен ими. Получается, что сами выборы, это только юридическое оформление решений трудовых коллективов. Но только и это, мягко говоря, не совсем так.
Партийное руководство страны (на всех уровнях) уделяло большое внимание социальному составу выборных органов, а, следовательно, данный состав обсуждался и утверждался. Потом, опять же партийными органами, подбирались конкретные люди на роль будущих депутатов. И только потом эти люди выносились на обсуждение в трудовые коллективы. Но и тут не всё так просто. Обсуждение проходило в основном в трудовых коллективах крупных предприятий, представители небольших трудовых коллективах фамилии своих избранников зачастую узнавали только на выборах. Обсуждали кандидатов на конференциях, составы которых соответственно готовились партийными и профсоюзными (подчинёнными партийным органам) организациями предприятий. Но делегаты конференций формально выбирались коллективами подразделений этих предприятий и вроде бы всё нормально, демократические нормы соблюдены. Но только и эти кандидаты предварительно согласовывались с партийными органами предприятий (а на крупных предприятиях они порой имели права райкомов). Но возникает резонный вопрос: почему же низовые коллективы с таким “пониманием” относились к этим рекомендациям? И тут стоит обратить внимание на оборотную сторону тех реальных благ, которые государство предоставляло своим гражданам.
Квартиры в СССР предоставляли бесплатно в порядке очереди. Но предоставляло их им не государство напрямую, а через предприятия, на которых человек работал. Ставили на очередь (если не учитывать исключения) при условии, что у человека вообще нет своего жилья, или жилая площадь на одного члена семьи составляла меньше 5 - 6 м2 (где как). В очереди на квартиру стояли по 10-15 лет (где как), хотя бывали и исключения, получали гораздо раньше. Но если человек уйдёт с предприятия, то он теряет и право на получение квартиры. Человека могли и подвинуть в очереди на квартиру, отдалив возможность её получения за те или иные провинности. Да и уволить человека с предприятия несмотря ни на какие гарантии не представлялось чем-то невозможным (одни и те же проступки можно квалифицировать по-разному). А если учесть, что и многие другие блага предоставлялись через предприятия (детские дошкольные учреждения, путёвки в пионерские лагеря, дома отдыха, санатории, включая и льготные, которыми подавляющему большинству граждан страны воспользоваться было весьма проблематично), то становится понятно, что работникам предприятий очень невыгодно было портить отношения со своим руководством, которое в свою очередь (с определённого уровня) находилось под контролем партийных органов, являясь их номенклатурой. Поэтому формирование конференций нужного состава никогда особых проблем не составляло.
Но ведь кандидатами в депутаты были не только партийно-номенклатурные работники, но и рабочие, и крестьяне. Не могут же партийные органы знать весь их состав, чтобы выбрать их устраивающих. Но этого и не требовалось, существовала рабочая аристократия, люди известные -  передовики производства, ударники, герои труда из которых и подбирались кандидаты в депутаты. И эту рабочую аристократию тоже тщательно формировали. И да, это действительно были хорошие работники, специалисты, профессионалы, но такими были не только они. Но если такой работник имеет дерзость высказывать своё мнение, противоречащее мнению руководства предприятия или партийных органов, то никаким передовиком (официально) он никогда не будет. То есть, рабочая аристократия формировалась исключительно из людей лояльных руководству, готовых всегда и во всём его поддержать и не имеющих собственного мнения отличного от мнения руководства. Вот из состава этой рабочей аристократии и формировалась (в конечном итоге) соответствующая часть депутатского корпуса. Таким образом, реальных представителей трудящихся, в депутатском корпусе позднего СССР никогда и не было. Это были органы исключительно номенклатурные, жёстко управляемые партийным руководством. И надо отметить, что именно партийным руководством, поскольку рядовые члены партии к этому не имели никакого отношения, они вообще имели мало отношения к принятию любых общественно значимых партийных решений. Во-первых, потому, что состав партии формировался соответствующим образом, ведь это партийные органы решали кого принимать в партию, а кого нет и в целом это нормально. А во-вторых, те кто вступил в неё не из корыстных соображений быстро понимали, влиять они там ни на что не могут, а если будут упорствовать, то их просто выгонят из партии с соответствующим клеймом, что может негативно отразиться на их дальнейшей жизни. Поэтому многие предпочитали платить членские взносы и выполнять в партии роль статистов. Поэтому, двадцати миллионная КПСС — это тоже ширма, скрывающая авторитарное управление обществом номенклатурой, а по сути, верхушкой партии.
Но может возникнуть вопрос о том, зачем же тогда люди вообще ходили на выборы, если они ничего не решали? С одной стороны, это воспринималось как гражданский долг. Жизнь в целом народ устраивала, общество развивалось и у всех были надежды на дальнейшее улучшение условий их жизни. А поскольку в обществе не было никаких политических независимых структур, то и никаких планов на улучшение существующей системы управления обществом не существовало. То есть, люди относились к выборам как к необходимому элементу существующей системы, которую они не видели смысла ломать, а потому и устраивать какие-либо демонстрации на выборах. А с другой стороны, партийные органы всегда следили за посещаемостью выборов. Всегда составлялись списки не пришедших на выборы (даже в начале перестройки это ещё практиковалось), выясняли где они работают, и доводили это до сведения руководства этих предприятий (делая соответствующие выводы об этих руководителях, а те, соответственно, о не пришедших на выборы). Нельзя сказать, что это был какой-то жёсткий и явно ощутимый пресс, но и людям не было никакого смысла привлекать к себе излишнее внимание руководства, не сулящее им ничего хорошего. Поэтому подавляющее большинство избирателей послушно ходили на выборы и голосовали за тех о которых порой не имели ни малейшего представления.
Таким образом, о социализме, в марксистско-ленинском определении этого термина, (наиболее чётко изложено в 5-м разделе “Государство и революция” Ленина) не могло быть и речи. Основным критерием социализма (как переходного периода от капитализма к коммунизму) с позиции марксизма, является диктатура пролетариата, а по сути, большинства членов общества, чего никогда не было. Но признавать это публично вначале было опасно, поскольку в тот период власть партии ещё во многом держалась на энтузиазме масс. Возможно поэтому такая разноголосица по данному вопросу и была в то время. А судя по целям и нравам лидеров противников этой власти (вспомним Колчака, Шкуро и т.п.) потеря коммунистической партией власти в стране ничем хорошим закончиться не могла бы. А вот после окончательного формирования новой системы власти этот вопрос уже было необходимо поднять и обсудить в партийных кругах и наметить пути перехода к реальному социализму. Но к этому времени уже сформировалась партийно-бюрократическая номенклатура, для которой менять что-то в сложившейся системе власти уже было не выгодно, т.е. сформировался новый господствующий в обществе социальный слой (вспомним опасения Ленина). И яростная борьба с так называемым ревизионизмом объясняется именно стремлением номенклатуры к сохранению своего господствующего положения в обществе. А по сути, борьба с ревизионизмом была борьбой с дальнейшим развитием обществознания, ведущим к подрыву диктатуры номенклатуры в обществе.
Но всё это вовсе не означает, что номенклатура (как социальный слой) состояла исключительно из карьеристов и проходимцев, в ней было немало людей честных, преданных делу совершенствования и развития общества в интересах большинства его членов, но свято верящих в правильность пути к этому, выбранному руководством партии. В этом можно было убедиться общаясь с некоторыми бывшими представителями номенклатуры и партийными работниками, и читая их мемуары. И вся эта смесь искренности и лукавства делала эту систему власти весьма сложной для формирования к ней какого-то конкретного отношения. Единственно, что большинство населения СССР воспринимало однозначно, это то, что оно к этой системе власти не имеет никакого отношения, что это власть не их, а над ними. А когда грянула так называемая перестройка, то народ не выступил против неё не потому, что ему было всё безразлично, а потому, что он был предельно разобщён, у него вообще не было никаких самоуправляемых структур, все структуры были жёстко подконтрольны партийным органам, которые сами и были источником и инициаторами всех этих перестроечных процессов. Это была внутренняя драка в номенклатурной среде, в которой народ даже возможности не имел принимать участие. Нет, формально собирались и собрания, и конференции, и съезды, но всё по той же номенклатурной системе, хотя и с некоторыми послаблениями.
Официальная государственная идеология, это всё же огромная сила. Даже законченный негодяй и проходимец, делая карьеру в органах власти вынужден был не только на словах, но и поступками демонстрировать приверженность ей. В результате в СССР была лучшая в мире общедоступная и бесплатная система образования, бесплатное здравоохранение, и т.п. Всё это было конечно значительно дифференцированно. Например, снабжение Москвы ни шло ни в какое сравнение не только с глубинкой, но даже и с ближнем подмосковьем. В те времена гуляла такая загадка-шутка: “Длинная, зелёная, колбасой пахнет, что это? Ответ: электричка из Москвы”. То есть, люди из регионов, производящих мясо ездили за ним и колбасой в Москву, поскольку в их магазинах этого не было. А в Москве людей, приезжающих фактически за своей же продукцией, презрительно именовали мешочниками. Даже на Кубани в мясных отделах магазинов почему-то были в основном свиные головы и ноги, в лучшем случае сало. Это конечно вовсе не означает, что люди не видели мяса, на базаре пожалуйста, но цена другая (рыночная). Кроме того, во всех столовых всегда (кроме четверга - рыбный день) были мясные блюда, а в рабочие дни большинство людей питалось именно там.
В поликлиниках в очередях (ожидая приёма) порой приходилось сидеть часами и вряд ли кто-то там рядом с собой видел номенклатурных работников. Школы тоже были далеко не все одинаковые и не только по регионам, но и внутри одного города, и дети номенклатурных работников учились, мягко говоря, не в самых плохих из них. Дифференциация была во всём, тихая, в глаза не бросающаяся, но все это чувствовали. В позднем СССР никто не скрывал наличие так называемого телефонного права, когда решения принимались не по справедливости или закону, а по воле (звонку) номенклатурного работника соответствующего уровня. С ним боролись, а оно процветало.
Будущих партийных и номенклатурных работников готовили чуть ли не с детского сада. Хотя это и не было какой-то планируемой целевой подготовкой, но уже в пионерии выделялись несменяемые звеньевые, к которым зачастую было уже особое отношение, как со стороны руководства, так и со стороны одноклассников. С ними уже велась отдельная работа, велась не с какими-то дальними прицелами, а просто потому, структурой как-то надо управлять, а звеньевые это своего рода низовые руководители. Здесь они получали и первые навыки руководства людьми, и первое чувство превосходства, избранности, и привычку проводить в массы волю руководства (именно руководства, а не свою). Дальше больше, в комсомоле вообще существовал девиз: “Партия сказала надо, комсомол ответил есть” и никто даже не задумывался о порочности такого подхода (не надо думать, с нами тот, кто всё за нас решит!). Таким образом, с раннего детства будущих номенклатурных работников готовили в рамках армейских принципов, они это впитывали в себя на протяжении всей своей жизни, так формировались их личности. Поэтому многие (не считая карьеристов и т.п.) номенклатурные работники искренне считали, что существующая система единственно правильная и что они делают всё правильно, и даже такое (привилегированное) положение в обществе они занимают обоснованно, в связи с тем, что они лучше других знают, что и как надо делать. Хотя, если посмотреть на результаты перестройки, то таких искренних, но заблуждающихся людей в номенклатуре похоже было не так уж и много, основная масса бывшей номенклатуры неплохо устроилась и в современных условиях.
Таким образом система саморазвивалась и совершенствовалась, воспроизводя кадровый состав ей соответствующий.  Современные коммунистические идеологи в теории, формально, соглашаются с тем, что бытие определяет сознание, но только в теории и формально. Как только дело касается конкретики, так у них человек сразу становится творцом, который сам себя формирует. На самом же деле, даже самый последний негодяй не виноват в том, что он таким стал. В том, что он совершает да, он виноват, как уже сложившаяся личность, но в том, что он стал таким его вины нет. У людей разные возможности восприятия (физиологически) окружающего мира, а вот какое мировоззрение, какие морально-нравственные ценности они в себя впитают при этих возможностях, зависит исключительно от их бытия, от той реальной среды, в которой они сформировались. Поэтому в том, что случилось с СССР и всем соцлагерем виноваты не отдельные личности и не ошибки партии, а недостаточный уровень развития обществознания, осмысления текущих процессов, происходящих в обществе того времени (сразу после революции в России). Люди пришедшие к власти с благими намерениями, получив её решили, что, обладая всей полнотой власти, они сделаю всё как надо и приведут свою страну и народ к процветанию, главное сохранить власть. Но … “Благими намерениями устлана дорога в Ад”. А современные коммунисты-партийцы и призывают вернуться именно на эту дорогу. Они занимаются чем угодно, организуют бессмысленные уличные акции, организуют догматическое (как священного писания) изучение мыслителей прошлого, участвуют в деятельности профсоюзов и т.п. (в основном с целью саморекламы или, как своего рода волонтёры), участвуют в выборах представительных органов власти ( очень доходная деятельность, особенно для руководства КПРФ), в общем всем тем, что никак не может подорвать доминирование в обществе ныне господствующего класса, т.е. всем, только не непосредственной организацией масс в самоуправляемые структуры, т.е. всем кроме того, что только и может привести к смене ОЭФ. Организацию самоуправления обществом как цель они подменяют амбициозными планами собственного прихода к власти (конкретной партии или коалиции), поэтому им и нужна непримиримая борьба с ревизионизмом. Амбиции и интересы руководителей этих коммунистических партий (в которых руководителей порой больше чем рядовых членов) на практике не имеют ничего общего с интересами подавляющего большинства населения страны, это не более чем их личные амбиции и самоутверждение в своей среде.
В настоящее время все коммунистические партии представляют из себя что-то вроде либо бизнес структур (бизнес на политике через депутатство и близость к власти), либо своеобразных сект в которых проповедуют единственно правильное, полностью завершённое и не подлежащее сомнению даже в мелочах, учение (в собственной трактовке), либо социалистов, готовых бороться только за частичные улучшения положения трудящихся исключительно в рамках данного способа производства (последние близки к первым). То есть, по сути, эти коммунисты (или «коммунисты») борются не за интересы трудящихся масс, а совсем наоборот, всемерно блокируют эту борьбу. И без глубокой ревизии достигнутого уровня обществознания (против чего все эти партии так яростно борются), без анализа, на этой основе, предыдущих неудач в коммунистическом движении, никакое разумное воздействие со стороны коммунистов на процессы в обществе невозможно.