Уникальное явление - поэзия Александра Кушнера

                Александр Кушнер и Иосиф Бродский в молодости


                Визитная карточка               

      Александр Кушнер - русский поэт. Член Русского ПЕН-центра (1987). Главный редактор "Библиотеки поэта" (с 1992-го; с 1995 - "Новой библиотеки поэта"). Член редколлегий журналов "Звезда", "Контрапункт", виртуального журнала "Арт-Петербург". Лауреат Государственной премии РФ, премии "Поэт" и ряда других. Выразительную характеристику Кушнеру дал его друг Иосиф Бродский: "Александр Кушнер - один из лучших поэтов ХХ века, и его имени суждено стоять в ряду имен, дорогих сердцу всякого, чей родной язык русский".

                Лирика – защитник человека в бесчеловечном мире               

         Для многих современных читателей имя Кушнера пока является новым, неизвестным, а между тем его литературное наследие уже осталось в истории и вне всяких сомнений будет объектом изучения в школах и высших учебных заведениях.

         Любовь к языку, исключительно бережное к нему отношение неотделимы у Кушнера от чувства патриотизма и гражданственности в самом высоком смысле слова. Родина для него не только место рождения, но и неисчерпаемый национально-культурный источник, из которого проистекают литературная традиция и художественная мысль, подкреплённые характерными чертами менталитета. Поэт убеждён в том, что духовное бытование автора невозможно без обращения к исконным корням, к историческому контексту, вне которого любая идея и любой образ становятся мёртвыми, непродуктивными:

Снег подлетает к ночному окну,
Вьюга дымится.
Как мы с тобой угадали страну,
Где нам родиться!

Вьюжная. Ватная. Снежная вся.
Давит на плечи.
Но и представить другую нельзя
Шубу, полегче.

Гоголь из Рима нам пишет письмо,
Как виноватый.
Бритвой почтовое смотрит клеймо
Продолговатой.

Но и представить другое нельзя
Поле, поуже.
Доблести, подлости, горе, семья,
Зимы и дружбы.

И англичанин, что к нам заходил,
Строгий, как вымпел,
Не понимал ничего, говорил
Глупости, выпив.

Как на дитя, мы тогда на него
С грустью смотрели.
И доставали плеча твоего
Крылья метели.

        Лучшие стихи Александра Кушнера опубликованы на страницах «Журнального зала», некоторые даже переложены на музыку, как, например, его известное, глубоко философское стихотворение «Времена не выбирают»:

Времена не выбирают,
В них живут и умирают.
Большей пошлости на свете
Нет, чем клянчить и пенять.
Будто можно те на эти,
Как на рынке, поменять.

Что ни век, то век железный.
Но дымится сад чудесный,
Блещет тучка; я в пять лет
Должен был от скарлатины
Умереть, живи в невинный
Век, в котором горя нет.

Ты себя в счастливцы прочишь,
А при Грозном жить не хочешь?
Не мечтаешь о чуме
Флорентийской и проказе?
Хочешь ехать в первом классе,
А не в трюме, в полутьме?

Что ни век, то век железный.
Но дымится сад чудесный,
Блещет тучка; обниму
Век мой, рок мой на прощанье.
Время — это испытанье.
Не завидуй никому.

Крепко тесное объятье.
Время — кожа, а не платье.
Глубока его печать.
Словно с пальцев отпечатки,
С нас — его черты и складки,
Приглядевшись, можно взять.

       Две его строки - "Времена не выбирают, / В них живут и умирают" - ушли в народ. «Времена не выбирают» – самое известное стихотворение Александра Кушнера, которое вышло в 1978 году в книге «Голос». Оно обращает на себя внимание афористичностью и способностью вывести свое сознание за скобки исторического времени.
      Перед нами идиллическое сознание в пространстве исторической элегии. Время  историческое. Лирический субъект –  наш современник. Основной сюжет  – это  сюжет о преемственности между поколениями, о передаче опыта или даже о кризисе в этом вопросе. Здесь же основные два мира: «век железный» со временем истории и вневременной «сад чудесный», и для обитателя этого сада любое историческое «время – это испытанье», Стихотворение во многом может быть прочитано как инструкция для обитателя идиллического пространства - «Время – это испытанье.Не завидуй никому».
       Ломоносов или Державин воспевали свое время ничуть не хуже, чем Маяковский - свое.
Каждый художник, что бы он ни создавал, так или иначе ведет диалог со своим временем. Но даже в страшные, трагические времена художнику может быть свойственно позитивное мировосприятие. Свои самые жизнеутверждающие строки Мандельштам написал в 1937 году.
           Александр Кушнер писал: "Думаю, что мне ближе в этом смысле даже не Лермонтов, а, скажем, Фет, и вовсе не воспевавший свое время и не противостоявший ему, а как бы не замечавший его. "Как бы" - это очень важно, потому что, конечно, замечал, еще как! Но почти демонстративно выбирал другую, свою, личную, частную жизнь, сознательно отказавшись от общественной. "Только в мире и есть этот чистый, / Влево бегущий пробор". Или "Ель рукавом мне тропинку завесила". И эта фетовская установка оказалась востребованной не столько его эпохой, сколько последующей, и пригодилась тому же Пастернаку: "Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?"
       

            С. Кушнера объединяет с классиками преданность русской поэзии и высокая требовательность к поэтическому слову.

С той стороны любви, с той стороны смертельной,
Тоски мерещится совсем другой узор:
Не этот гибельный, а словно акварельный,
Легко и весело бегущий на простор.

О боль сердечная, на миг яви изнанку,
Как тополь с вывернутой на ветру листвой,
Как плащ распахнутый, как край полы, беглянку
Вдруг вынуждающий прижать пальто рукой.

Проси, чтоб дунуло, чтоб с моря в сад пахнуло
Бодрящей свежестью волн, бьющихся о мыс,
Чтоб слово ровное нам ветерком загнуло —
И мы увидели его ворсистый смысл.
 
                Детство и юность
   

            Александр Кушнер   родился в сентябре 1936 года в Ленинграде. . Отец будущего писателя Семён Кушнер был высокообразованным человеком, подполковником, военно-морским инженером. Мама в юности занималась в театральной студии, работала секретарем-машинистом. Родители — евреи, родом из Витебской области. Двоюродного деда, поэта-футуриста Бориса Кушнера, расстреляли в 1937-м. Тетя, пережившая блокаду, боялась ходить на вызовы из-за «дела врачей». Поэтому о детстве, выпавшем на сталинское время, воспоминания у Кушнера безрадостные.
          Маленькому Саше читали вслух Самуила Маршака и Корнея Чуковского. Александр Семенович вспоминал, что писать стихи начал еще в восьмилетнем возрасте. Отец, заметив увлечение сына, читал с ним Александра Пушкина и Михаила Лермонтова, Овидия и «Илиаду» Гомера. С тех пор, по воспоминаниям поэта, он полюбил времена античности. Когда в дом приходили гости, он первым делом просил почитать ему книжку.
         В детстве родилась  идиллия как любимый – ключевой жанр его поэтики. «Поделюсь одним детским воспоминанием: мне было года три, я стоял в маленьком саду на Большом проспекте Петроградской стороны и был заворожен солнечным блеском и лиственным шумом, – рассказывает Александр Кушнер в интервью «Вопросам литературы». – Мне кажется, именно тогда во мне шевельнулась душа. На каком языке говорят деревья с ребенком? Каким образом они внушают ему ощущение счастья и полноты жизни, её тайны».
         Это онемевшее стояние изумлённого ребенка, потом взрослого человека и, наконец, старика перед шелестящей кроной проходит через всю поэзию Кушнера.

Два лепета, быть может, бормотанья,
Подслушал я, проснувшись, два дыханья.
Тяжелый куст под окнами дрожал,
И мальчик мой, раскрыв глаза, лежал.

Шли капли мимо, плакали на марше.
Был мальчик мал,
       куст был намного старше.
Он опыт свой с неведеньем сличил
И первым звукам мальчика учил.

Он делал так: он вздрагивал ветвями,
И гнал их вниз, и стлался по земле.
А мальчик то же пробовал губами,
И выходило вроде «ле-ле-ле»

И «ля-ля-ля». Но им казалось: мало!
И куст старался, холодом дыша,
Поскольку между ними не вставала
Та тень, та блажь, по имени душа.

         Ситуация, которую столь точно прорабатывает Кушнер, фиксирует полное совпадение человека и природы, уникальный момент, когда они буквально говорят на одном языке. И исключительность этого момента подчеркнута внешней точкой зрения взрослого, наблюдающего за общением ребенка и куста. Там, внутри этого общения – жанровое пространство идиллии. По сей день оно регулярно выходит в поэзии Кушнера на первый план.

           Когда началась война, всех детей, в том числе и маленького Сашу, отправили подальше от бомбежек, в деревню в Новгородской области. Отец, воевавший на фронте, узнал об этом и велел вернуть ребенка в город. Эвакуацию мать с сыном прожили в Сызрани, у родственников. О том, что было тяжело, Кушнер не говорит, считает, что у него нет права жаловаться, учитывая, сколько ровесников погибло от голода в Ленинграде.
          Школа, в которой учился Саша, была мужской, порядки царили казарменные,  но он  от уроков литературы получал наслаждение, декламировал стихи на школьных вечерах.
         В 1954-м Александр окончил школу с золотой медалью и пробовал поступить в государственный университет, но из-за пятой графы в паспорте его не приняли. Юноша успел отнести документы в Ленинградский педагогический институт имени Александра Герцена на филологический факультет., где однокурсником был Сергей Белов Там, по словам поэта, оказались лучшие преподаватели, которым не нашлось места в университете. Национальный вопрос помешал Кушнеру остаться в аспирантуре. Но впоследствии Александр Семенович отмечал, что от антисемитизма не страдал. На студенческой скамье в молодости Кушнер познакомился с поэтами Глебом Семеновым, Андреем Битовым, Александром Городницким, стал посещать литературное объединение при Горном институте, которое в то время считалось средоточием творческой интеллигенции города.
Приведу здесь одно из ранних стихотворений (1965 год):

Но и в самом легком дне,
Самом тихом, незаметном,
Смерть, как зернышко на дне,
Светит блеском разноцветным.
В рощу, в поле, в свежий сад,
Злей хвоща и молочая,
Проникает острый яд,
Сердце тайно обжигая.
Словно кто-то за кустом,
За сараем, за буфетом
Держит перстень над вином
С монограммой и секретом.
Как черна его спина!
Как блестит на перстне солнце!
Но без этого зерна
Вкус не тот, вино не пьется.

       Словарь современный ("злей хвоща и молочая" и т.п.), а тема вечная. Но решена по-своему, потому что смерть осознана как условие жизни, а без нее "вино не пьется".

        Еще в институте преподаватель посоветовал начинающему поэту сменить фамилию. Но  Кушнер приводит слова любимого им Иосифа Бродского, который говорил, что биография поэта — в его мастерстве владения художественными средствами, в рифме, в том, что он делает с доставшимся материалом.
      
«То, что мы зовем душой…»
 
То, что мы зовем душой,
Что, как облако, воздушно
И блестит во тьме ночной
Своенравно, непослушно
Или вдруг, как самолет,
Тоньше колющей булавки,
Корректирует с высот
Нашу жизнь, внося поправки;
То, что с птицей наравне
В синем воздухе мелькает,
Не сгорает на огне,
Под дождем не размокает,
Без чего нельзя вздохнуть,
Ни глупца простить в обиде;
То, что мы должны вернуть,
Умирая, в лучшем виде, —
Это, верно, то и есть,
Для чего не жаль стараться,
Что и делает нам честь,
Если честно разобраться.
В самом деле хороша,
Бесконечно старомодна,
Тучка, ласточка, душа!
Я привязан, ты – свободна.

                Стихи в полную силу
               
       Александр Кушнер начал писать ещё в конце пятидесятых, и тем не менее его стоило бы отнести к поэтическому поколению семидесятников , которое пришло на смену полному общественного энтузиазма шестидесятничеству. Шестидесятничество светилось энтузиазмом охваченной большими стройками страны, жаждой искренности и отзывчивости в литературе. Шестидесятники были коллективной силой, а семидесятники уже не принимали никаких коллективных ценностей. Они оказались очень чутки к идеологической манипуляции.  Это были люди, сбежавшие в культуру, индивидуалисты-«самоеды».  Их поэзия – голоса частных людей. Семидесятники – основоположники, первопроходцы новой поэтической эпохи. К старшим семидесятникам, помимо Александра Кушнера, можно было бы отнести Дмитрия Бобышева, Евгения Рейна, Олега Чухонцева. Поколение помладше – Михаил Айзенберг, Сергей Гандлевский, Владимир Гандельсман, Александр Еременко, Светлана Кекова, Бахыт Кенжеев, Тимур Кибиров, Юрий Кублановский, Олеся Николаева, Алексей Цветков. Нужно сказать, что семидесятники входили в поэзию не разом, многих из них прочли с большой задержкой.

      Литературная судьба Александра Кушнера не всегда складывалась гладко. Стихи он начал публиковать в 1956–1957 гг. в ленинградских альманахах и периодических изданиях. В 1960 году его произведения вошли в «ленинградский» выпуск подпольного журнала «Синтаксис» и были перепечатаны на Западе в журнале «Грани». Первая книга стихов была опубликована в 1962 году тиражом в 10 тысяч экземпляров. С 1970 года Кушнер перешёл на профессиональную литературную деятельность. Но в советскую эпоху, достаточно широко печатаясь, Кушнер всё же неоднократно подвергался публичному осуждению — в 1963 году в журнале «Крокодил» (№ 11) и ленинградской газете «Смена» (28 марта) и в 1985 году в газете «Правда» (17 апреля).
       При этом поэт всегда остается верен себе и своим художественным принципам. Его творчество, восходящее к традициям акмеизма, оценивалось тем же Бродским как эталон «нормативной русской поэтической речи». Одна из центральных тем кушнеровской поэзии — тема родного Петербурга, неотделимой частью которого литератор себя ощущает:

Как клён и рябина растут у порога,
Росли у порога Растрелли и Росси.
И мы отличали ампир от барокко,
Как вы в этом возрасте если от сосен.
Ну что же, что в ложноклассическом стиле
Есть что-то смешное, что в тоге, в тумане
Сгустившемся, глядя на автомобили,
Стоит в простыне полководец, как в бане?
А мы принимаем условность, как данность.
Во-первых, привычка. И нам объяснили
В младенчестве эту веселую странность,
Когда нас за ручку сюда приводили.
И эти могучие медные складки,
Прилипшие к телу, простите, к мундиру,
В таком безупречном ложатся порядке,
Что в детстве внушают доверие к миру,
Стремление к славе. С каких бы мы точек
Ни стали смотреть — все равно загляденье.
Особенно если кружится листочек
И осень, как знамя, стоит в отдаленье.

       Если посмотреть на схему и фото рек и каналов Санкт-Петербурга, легко заметить, что почти все основные городские достопримечательности находятся прямо у воды.  Это Петропавловская крепость, стрелка Васильевского острова, крейсер «Аврора», Зимний дворец, Медный всадник, Летний сад, Кунсткамера и многие другие. Но главной достопримечательностью, конечно же, является сама Нева, создающая неповторимую атмосферу Северной Венеции — города между небом и водой.
        В городе 20 рукотворных протоков, суммарной длиной в 160 км.  Самый крупный из каналов Санкт-Петербурга  Обводный канал разгрузил Неву и защитил город от сильных паводков.  С его мутными водами связано много мрачных легенд и криминальных историй. Мойку и Фонтанку соединил Крюков канал, где  можно увидеть здание Мариинского театра и великолепный Никольский морской собор.
        Набережная канала Грибоедова открывает панораму петербургской архитектуры, относящейся к разным эпохам и стилям. Канал также известен как место, где анархисты-революционеры убили российского императора Александра II. На месте гибели царя возведён очень красивый православный храм, известный как Спас-на-крови.
       На одном берегу Зимней канавки находится Эрмитажный театр, на другом – здание Большого Эрмитажа. Два эти архитектурных шедевра соединены крытой галереей, которая опирается на арочный свод.
       Очень романтичное место в городе на Неве- Лебяжья канавка -  живописный канал, соединяющий Неву с Мойкой и отделяющий Летний сад от Марсова поля.  С самого раннего утра здесь можно увидеть группы людей на сапах. 


«Вижу, вижу спозаранку…»
 
Вижу, вижу спозаранку
Устремленные в Неву
И Обводный, и Фонтанку,
И похожую на склянку
Речку Кронверку во рву.

И каналов без уздечки
Вижу утреннюю прыть,
Их названья на дощечке,
И смертельной Черной речки
Ускользающую нить.

Слышу, слышу вздох неловкий,
Плач по жизни прожитой,
Вижу Екатерингофки
Блики, отблески, подковки
Жирный отсвет нефтяной.

Вижу серого оттенка
Мойку, женщину и зонт,
Крюков, лезущий на стенку,
Пряжку, Карповку, Смоленку,
Стикс, Коцит и Ахеронт.

     Академик Д. С. Лихачёв говорил, что А. Кушнер воспевает жизнь. Лихачёву вторит журналист и литературный критик Дмитрий Шеваров: «Не найти во всей русской поэзии другого поэта, который был бы так чуток к секунде бытия. Так пристально, всерьёз счастлив. И так безогляден в стремлении скорее раздарить свои секунды счастья людям...».

Какое чудо, если есть
Тот, кто затеплил в нашу честь
Ночное множество созвездий!
А если всё само собой
Устроилось, тогда, друг мой,
Еще чудесней!
Мы разве в проигрыше? Нет.
Тогда всё тайна, всё секрет.
А жизнь совсем невероятна!
Огонь, несущийся во тьму!
Еще прекрасней потому,
Что невозвратно.

         Наследуя традициям Тютчева, Фета, Баратынского, поэт создаёт абсолютно идеальный мир, которым правит гармония. В природе — залог духовного здоровья человека, отравленного цивилизацией. Также природа является источником информации и в этом смысле может быть сопоставлена с культурой. Ассоциативно-смысловое сближение слов, обозначающих природные и культурные объекты, порождает в творчестве Кушнера оригинальные развёрнутые метафоры мира, в котором всё развивается по одним и тем же законам — смех и скорбь, жизнь и смерть, движение и статика:

Фиолетовой, белой, лиловой,
Ледяной, голубой, бестолковой
Перед взором предстанет сирень.
Летний полдень разбит на осколки,
Острых листьев блестят треуголки,
И, как облако, стелется тень.
Сколько свежести в ветви тяжелой,
Как стараются важные пчелы,
Допотопная блещет краса!
Но вглядись в эти вспышки и блестки:
Здесь уже побывал Кончаловский,
Трогал кисти и щурил глаза.
Тем сильней у забора с канавкой
Восхищение наше, с поправкой
На тяжелый музейный букет,
Нависающий в желтой плетенке
Над столом, и две грозди в сторонке,
И от локтя на скатерти след.

         Кушнер вспоминал: « У меня выходили книги регулярно, также как они выходили регулярно у старших меня года на четыре Вознесенского, Евтушенко, Ахмадулиной, Юнны Мориц, Горбовского, Окуджавы и многих, многих других. А для тех, кто пришел попозже, как Бродский, занавес опустился. Он на четыре года меня моложе, и ему уже пробиться было трудно.
        Меня спрашивают, изменился ли я в чем-то… У меня были такие стихи:
Вот сирень. Как цвела при советской власти,
Так цветет и сегодня, ничуть не хуже.
Вот и я свою жизнь не делю на части.

       Я терпеть не мог советскую власть, но стихи я писал в полную силу и тогда, и сегодня. Мне, может быть, помогало понимание того, что все века примерно одинаковы, что вторая половина XX века во всяком случае куда легче и лучше, чем первая. Вот если бы родиться где-нибудь в начале века, вот тогда бы я хлебнул горя! А так я уж, нет, я себе нытья не позволяю».
   
          Иосиф Бродский писал, что поэтика Кушнера есть, несомненно, сочетание поэтики «гармонической школы» и акмеизма. В наше время, сильно загаженное дурно понятым модернизмом, выбор этих средств свидетельствует не только о душевной твердости их выбравшего, он указывает прежде всего на органическую естественность для русской поэзии самих этих средств… Я бы даже сказал, что Кушнер средства эти выбирал, но они выбрали Кушнера, чтобы продемонстрировать в сгущающемся хаосе способность языка и внятности, сознания – к трезвости, зрения – к ясности, слуха – к точности.

«Когда я очень затоскую…»
 
Когда я очень затоскую,
Достану книжку записную,
И вот ни крикнуть, ни вздохнуть —
Я позвоню кому-нибудь.
О голоса моих знакомых!
Спасибо вам, спасибо вам
За то, что вы бывали дома
По непробудным вечерам,
За то, что в трудном переплете
Любви и горя своего
Вы забывали, как живете,
Вы говорили: «Ничего».
И за обычными словами
Была такая доброта,
Как будто Бог стоял за вами
И вам подсказывал тогда.

      Тема вынужденной оторванности от корней, глубокой ностальгии усиливается в творчестве Александра Кушнера по причине его близкого знакомства с опальным поэтом Иосифом Бродским. В жизни они были приятелями, высоко ценили творчество друг друга. " Когда в 1987 году Бродский прилетел в Вашингтон (он только что вернулся из Швеции, где получил Нобелевскую премию), пришел ко мне в гостиницу и мы "братски обнялись" после пятнадцатилетней разлуки, я сказал ему: "Вот видишь, я остался, ты уехал, и ты в выигрыше", а он ответил: "Не думаю". В его тоне не было рисовки, была искренность и печаль. И жилось ему все эти годы нелегко, да еще в иноязычной среде (для поэта это почти невыносимо), и он же придумал чудную поговорку: "Россия - страна нагана, а Америка - чистогана".Кушнер как никто другой понимал трагедию человека, которого любили за границей, но решительно не понимали и отвергали на родине, вплоть до полного умалчивания:

Заснешь с прикушенной губой
средь мелких жуликов и пьяниц.
Заплачет горько над тобой
Овидий, первый тунеядец.

Ему все снился виноград
вдали Италии родимой.
А ты что видишь? Ленинград
в зиме его неотразимой.

Когда по набережной снег
метет, врываясь на Литейный,
спиною к ветру человек
встает у лавки бакалейной.

Тогда приходит новый стих,
ему нет равного по силе.
И нет защитников таких,
чтоб эту точность защитили.

Такая жгучая тоска,
что ей положена по праву
вагона жесткая доска,
опережающая славу.

          В личной жизни Александр Кушнер нашёл человека себе под стать — интересного и творческого.  Единственный сын (от первого брака — с Татьяной Николаевной Никитиной) Евгений Кушнер с семьёй живёт в Израиле. По признанию Александра, он человек влюбчивый, и романтических историй в жизни было много. Однако, когда ему было уже за 40, Кушнер встретил Елену Невзглядову, которую называет самым большим другом. У пары полное взаимопонимание с полуслова. Елена Всеволодовна тоже филолог, пишет статьи, сочиняет стихи.

Женский, легкий, веселый затылок
На моей отдыхает руке.
Ведь не кукла, и не из опилок,
И румянец на влажной щеке.

Как две бабочки, дрогнули веки.
Как же мало я знаю о ней!
Годы, улицы, книги и реки,
Целый мир на ладони моей!

Целый мир, воздвигавшийся где-то
Далеко от меня, в стороне.
И доверчивость сонная эта
Что-то резко меняет во мне.

А на кресле лежащее платье
Так слепит среди блесток дневных…
Как все странно: и эти объятья,
И такая любовь после них!

       Супруги любят путешествовать, особенную страсть испытывают к Венеции и Амстердаму. Но самое лучшее место жительства для Кушнера — дача. Там, когда наступает лето, поэт чувствует себя как в другой стране и по-настоящему счастлив. Дмитрий Лихачев писал, что  вразрез с господствующей традицией лирики Кушнер пишет о счастливой любви. Стихи Кушнера рассказывают о счастье жизни и не утихающей за него тревоге.  С образом  женщины ассоциируется природа, жизнь и муза поэта.

Уходит лето. Ветер дует так,
Что кажется, не лето, – жизнь уходит,
И ежится, и ускоряет шаг,
И плечиком от холода поводит.

По пням, по кочкам, прямо по воде.
Ей зимние не по душе заботы.
Где дом ее? Ах, боже мой, везде!
Особенно где синь и пароходы.
 
Уходит свет. Уходит жизнь сама.
Прислушайся в ночи: любовь уходит,
Оставив осень в качестве письма,
Где доводы последние приводит.

Уходит муза. С кленов, с тополей
Летит листва, летят ей вслед стрекозы.
И женщины уходят все быстрей,
Почти бегом, опережая слезы.

       Ещё одна удивительная грань творчества Александра Кушнера — его стихи для детей, в меру ироничные, светлые, воплощающие самые заветные мечтания юных читателей. Одно из самых смешных стихотворений называется «Не шумите!»:

Не шумите! А разве шумели
Мы? Андрюша стучал еле-еле
Молотком по железной трубе.
Я тихонько играл на губе,
Пальцем книзу её отгибая.
Таня хлопала дверью сарая.
Саша камнем водил по стеклу.
Коля бил по кастрюле в углу
Кирпичом, но негромко и редко.
— Не шумите! — сказал соседка.
А никто и не думал шуметь,
Вася пел, ведь нельзя же не петь!
А что голос у Васи скрипучий,
Так зато мы и сгрудились кучей,
Кто стучал, кто гремел, кто скрипел,
Чтобы он не смущался и пел!

         Но, если пристально и с любовью изучать его творчество, становится очевидным: особым взглядом из детства подсвечены не только произведения, ставшие классикой детской литературы. Есть это свечение и в философских раздумьях, и в религиозных ощущениях поэта, в самых его зрелых и взрослых стихотворениях.
       Восемь с половиной десятилетий житейского опыта и наблюдений за действительностью – ну, уж конечно, не мальчишество. Но лучшие образцы поэзии Александра Кушнера обжигают именно чистым и непосредственным детским восприятием в его евангельском смысле.
       Именно оно помогает ему видеть истинную природу вещей и явлений, настоящие движения грешной души и безгрешную красоту мира:

Евангелие от куста жасминового,
Дыша дождем и в сумраке белея,
Среди аллей и звона комариного
Не меньше говорит, чем от Матфея.

Так бел и мокр, так эти грозди светятся,
Так лепестки летят с дичка задетого.
Ты слеп и глух, когда тебе свидетельства
Чудес нужны еще, помимо этого.

Ты слеп и глух, и ищешь виноватого,
И сам готов кого-нибудь обидеть.
Но куст тебя заденет, бесноватого,
И ты начнешь и говорить, и видеть.