Сиэль из Цукербурга 4-5

Предыдущие истории: http://proza.ru/2024/08/20/1058

~ Об Аквамарине и марципановых планетах ~

Всю неделю мысли о выставке марципановых фигурок в Музее Странных Вещиц не давали Сиэлю покоя. К таким мероприятиям Сиэль относился двояко: он очень любил узнавать новое, чувствовать себя знающим, любил красивые изящные вещи, но количество возможных посетителей, странное освещение и своеобразное звуковое сопровождение приводили его в ужас. На выставках звук обычно обеспечивала одна и та же группа музыкантов: клавишные, ударные и певица с невероятно высоким повизгивающим голосом, выводящая такие рулады, что даже ушные затычки помогали не всегда.
В конце концов Сиэль собрался с силами и решил пойти туда вечером, в один из дней, когда музей был открыт допоздна, а работающая там смотрительницей и одновременно танцовщицей (она переходила из зала в зал, исполняя чудные танцы, часто не совпадающие с музыкой) маленькая Аквамарина могла составить ему компанию.
Многие считали Аквамарину очень странной: у неё были синие глаза, очень бледная кожа, а волосы, брови и ресницы — снежно-белого цвета. Она была маленького роста, ломкая и хрупкая; Сиэль не знал, сколько ей лет, но подозревал, что двадцать, которые она назвала ему в день знакомства несколько лет назад, оставались двадцатью уже очень долгое время. Она жила в Квартале Забытых Пуговиц вместе с братом-близнецом, таким же ломким и хрупким, хотя и очень высоким; Сиэль видел его раз в месяц, когда тот заходил за журналами: волосы острижены немного ниже подбородка, холодный взгляд, тонкие паучьи пальцы и мягкий вкрадчивый голос. Звали его Александр; он был цирковым артистом.
Маленькая нежная Аквамарина с косами вокруг головы, ножками танцовщицы и взглядом потерянного ангела чуть не стала поводом для серьёзной ссоры между Сиэлем и Рене. Конечно, Рене ничего не стоило приворожить его или заставить Аквамарину навсегда о нём забыть, но это было не в её правилах. А Сиэль не видел ничего предосудительного в том, чтобы дружить с Аквамариной; иногда он даже позволял ей расчёсывать его волосы гребнем, хотя не то чтобы это было приятно, ведь у неё были очень холодные пальцы.
Он считал, что обязан ей; иногда она проводила его на выставки даже в нерабочий день. У неё был ключ и доверие директора. Сиэль подумал бы, что она влюблена в него, если бы дело не ограничивалось гребнем — и единственным поцелуем (губы у неё тоже были холодные, закрытые и немного шершавые, а Сиэль не любил шероховатостей и неоднородных материалов на ощупь), который она ему подарила, когда он сказал, что она красиво танцует. Он и правда так думал. Иногда он брал с собой лютню и аккомпанировал ей, когда народу в музее уже почти не было.
Эльфы рождаются из лунного света, точнее, так гласит легенда; Сиэль не знал, как он появился, ему только казалось, что он был всегда. И если Рене стала для него родным привычным существом, которое ему нравилось греть и на чьи колкости он никогда не обижался, то нежная маленькая Аквамарина была ожившей фреской, почти произведением искусства, которое прекрасно — на расстоянии.
Сиэль сел в трамвай. Остановка «Улица Серебристых Облаков» осталась позади; до музея было не очень далеко. Полупустой трамвай мерно двигался по знакомым улицам, залитым золотистым фонарным светом. Сиэль любил Цукербург, любил тёплые вечера, такие как этот, полные неуловимой радости и покоя, улицы, освещённые фонарями на витых ножках, террасы кафе, увитые плющом. Он почти не слышал посторонних звуков, привычно пользуясь затычками, подаренными Рене, и мерное скольжение по вечернему городу в относительной тишине было прекрасно.
Тут Сиэль тревожно подумал, не забыл ли оставить Маргарите еды; вернуться домой он уже не успевал, поэтому можно было лишь надеяться, что крольчиха не слишком станет на него злиться, если он вдруг всё-таки забыл это сделать. Он постарался об этом не думать; мысли о Маргарите, когда он на несколько часов оставлял её одну, вызывали у него тревогу.
Подъезжая к музею (остановка называлась «Музей Странных Вещиц, Ратушная площадь»), Сиэль понял, что не оставил Аквамарине записку. Странный день сегодня, подумал он, я стал совсем рассеянный и всё забываю. По непонятной причине ему сделалось невыносимо грустно, и он медленно направился к кассе, правда, выдохнув с облегчением, что очереди почти нет.
— Билет на выставку марципановых фигурок, пожалуйста, — произнёс он перед мутноватым окошком.
Кассирша открыла рот и что-то сказала, но Сиэль её не услышал; потом извинился и достал из ушей затычки.
— У нас предусмотрен льготный билет для эльфов и других существ, подвергавшихся жестокому обращению со стороны людей, — проговорила кассирша заученный текст.
Сиэль почувствовал, что у него начинает кружиться голова; он не знал, что недавно директор музея решил ввести новую категорию льготных билетов. Сиэлю было неприятно и даже унизительно подчёркивание в очередной раз его отличий, хотя он и понимал, что это было сделано из благих намерений.
— Спасибо, я заплачу полную стоимость, — ответил он.
Кассирша пожала плечами и выдала ему небольшой квадратный билетик с рисунком площади на обратной стороне.
Он нашёл Аквамарину во втором зале и помахал ей; здесь были выставлены фигурки книжных персонажей. Пёстрое освещение и мелькание лиц, пусть посетителей и было мало, вызвали у Сиэля желание спрятаться в комнате, где Аквамарина обычно отдыхала. Он пристроился в углу у витрины, где шепталась белая сахарная парочка (кавалер явно хотел получить поцелуй, но дама грозила ему пальцем), резвились марципановые дети — и какой-то юноша играл на длинной дудочке.
— Почему не предупредил, что придёшь? — спросила Аквамарина, приблизившись к Сиэлю.
— Думал, что предупредил... У меня так бывает, — Сиэль смотрел куда-то в сторону.
— Ты сегодня странный, — сказала Аквамарина.
Сиэль смотрел на марципанового юношу с дудочкой, но мысли его были далеко. Он думал о том, как там Маргарита дома одна; о неприятности с билетом, которая в очередной раз напомнила ему, что он всегда будет для всех чужим. Инородным, как книжка с потрёпанным, расклеившимся корешком среди новеньких красавиц. У Рене сегодня вечером был срочный заказ, и она не смогла бы составить ему компанию, даже если бы он попросил... Он почему-то по ней соскучился.
— Прости, — тихо проговорил Сиэль. — Ты права. Я стал какой-то рассеянный.
— Пойдём в мою комнатку, — предложила Аквамарина, и её холодные пальцы легонько коснулись его запястья. Сиэль невольно отдернул руку. Чужие прикосновения, если это был кто-то, кроме Рене, Клары или Маргариты, вызывали у него желание тут же стереть их ластиком или смыть.
Они прошли через боковую дверь, скрытую за тяжёлым бархатным занавесом, и оказались в маленьком помещении, служившим Аквамарине гардеробной и местом для отдыха. Здесь пахло пылью, старым деревом и её странными духами — смесью роз и полыни. На столе в стакане стояла увядающая белая роза.
— Музыкантов сегодня нет, — сказала Аквамарина, усаживаясь на старый сундук. Она сняла туфли и начала растирать свои узкие, почти прозрачные ступни. — У них гастроли в Кауфенбурге. Ты не принёс лютню?
Сиэль покачал головой. Он сел на стул, чувствуя себя неловко из-за своего роста в тесноватом пространстве.
— Нет. Я просто хотел посмотреть на фигурки.
— Они прекрасны, правда? — Её голос звучал задумчиво. — Как будто застыли в своём самом счастливом мгновении. Кавалер всегда будет пытаться поцеловать даму. Дети всегда будут смеяться. А юноша с дудочкой... он всегда будет играть одну и ту же песню. Никогда не устанет, никогда не ошибётся.
Сиэль смотрел на неё. При тусклом свете лампы она казалась ещё более хрупкой и не совсем настоящей. Её белые косы, уложенные венцом вокруг головы, напоминали нимб.
— А ты не устала? — неожиданно спросил он. — Танцевать одно и то же? Жить среди застывших вещей?
Аквамарина подняла на него синие глаза.
— Каждый экспонат здесь — чья-то память, тоска или радость. Они согревают меня. Люди приходят и уходят, а они будут всегда. Как и ты.
Последние слова она произнесла так тихо, что Сиэль еле расслышал их. Он снова почувствовал неловкость.
— Пойдём, я покажу тебе ещё одну витрину, — вдруг оживилась Аквамарина и надела туфли. — В дальнем зале. Туда почти никто не заходит. Там... особенные фигурки.
Посетителей почти не осталось. Они прошли через несколько залов. Сиэль на ходу рассматривал экспонаты. Вот марципановый замок со съёмной крышей, внутри — крошечные фигурки придворных. Вот корабль с парусами из сахарной глазури. Почти ювелирная работа. Сиэль остановился у витрины с фигурками сказочных существ. Там был и эльф, играющий на лютне. Уши у него были менее острые, чем у Сиэля, а выражение лица — слащаво-мечтательное.
— Люди, — усмехнулся Сиэль.
— Что? — не поняла Аквамарина.
— Да ничего. Просто не видят главного.
Она повела его дальше, в самый маленький и тёмный зал. Свет здесь был приглушённым и будто исходил только из самих витрин.
— Вот, — сказала Аквамарина, останавливаясь перед высокой и узкой витриной. — Мои любимые.
Сиэль замер. В витрине, на тонких проволочках, были подвешены марципановые фигурки, изображавшие звёзды, крошечные кометы с сахарными хвостами. В центре — желтовато-оранжевое солнце, вокруг него, на разной высоте, висели маленькие шарики планет. Это было очень красиво и почему-то грустно.
— Кто это сделал? — тихо спросил Сиэль.
— Один старый художник. Он умер вскоре после того, как передал это музею. Говорил, что это его память о сыне-астрономе, который уехал далеко-далеко и не вернулся. — Аквамарина приложила ладонь к стеклу. Её пальцы оставили лёгкий след. — Наверное, он просто хотел, чтобы кто-то помнил о его сыне. А может быть, он был так одинок, что просто его придумал.
Сиэля охватило острое чувство одиночества. Оно как будто исходило от этих неподвижных небесных тел, запертых за стеклом навсегда. Он подумал о Рене, о Маргарите, о домашнем уюте.
Внезапно в зале погас свет. Воцарилась почти кромешная темнота, нарушаемая только слабым свечением лампочки где-то в коридоре. Сиэль вздрогнул и невольно сделал шаг назад.
— Не бойся, — тихо сказала Аквамарина. — Это иногда бывает. Сейчас свет вернётся.
Они стояли рядом в темноте. В слабом зеленоватом свете одинокой лампочки марципановые планеты обрели призрачное, какое-то неземное свечение. Казалось, они сейчас сдвинутся с места и начнут свой бесшумный ход.
— Знаешь, почему я привела тебя сюда? — шёпотом спросила Аквамарина. Её голос в темноте звучал иначе, более серьёзно.
— Почему?
— Ты не пытаешься меня разгадать. Все остальные смотрят и думают: «Кто это? Почему она такая странная?» Они хотят дать мне название, словно я вещь. Призрак, фея, больная девушка. А ты принимаешь всё во мне как данность. Ты видишь красоту и не стремишься завладеть ей.
Сиэль молчал. Он не знал, что ответить. Аквамарина была права. Он действительно об этом не задумывался. Она была его другом. Странным, холодным, немного печальным созданием. Как и он сам.
Свет загорелся снова. Аквамарина стояла, глядя на Сиэля, и на её бледных щеках горел лёгкий румянец.
— Спасибо, — просто сказал он. И это был единственно правильный ответ.
Она улыбнулась немного неуверенно.
— Хочешь, я потанцую? Без музыки. Только для тебя.
Сиэль кивнул. Она отошла на середину зала. Сделала глубокий вдох, закрыла глаза. А потом начала двигаться.
Она поднимала руки, и казалось, что её пальцы становятся ещё длиннее и сливаются с воздухом. Она кружилась, похожая на падающую снежинку, на призрака, вспоминающего свою земную жизнь. В её движениях была та же светлая грусть, что и в марципановых планетах. Красота, обречённая на вечность.
Сиэль смотрел, затаив дыхание. В этот момент он понял, что действительно любит её. Не так, как Рене — тепло, по-домашнему, как родное существо. А так, как любят далёкую звезду, недоступную вершину, старинную мелодию, которую уже никто не сможет правильно сыграть. Любовью, в которой нет желания обладать, а лишь тихая печаль и благодарность.
Танец закончился. Аквамарина замерла, опустив голову, словно сломанная марионетка. Потом подняла на Сиэля взгляд.
— Я устала, — просто сказала она. — Проводить тебя до выхода?
Он кивнул. Они молча прошли через все залы, теперь уже совершенно пустые. Только дежурный уборщик лениво протирал пол. У служебного выхода Аквамарина остановилась.
— Я буду ждать тебя снова, — сказала она, глядя куда-то в сторону.
— Я приду, — ответил Сиэль. Он хотел добавить что-то, но опять не нашёл слов.
Она кивнула, развернулась и скрылась в полутьме коридора, ведущего в её комнатку. Сиэль вышел на улицу. Ночь была тёплой и звёздной. Он отправился к трамвайной остановке, и мысли его были странно спокойны. Он вспоминал марципановые планеты, танец Аквамарины, её холодные пальцы. И понимал, что в его жизни, полной страхов и тревог, нашлось место и для этой хрупкой, холодной красоты. Она не согреет его, как Рене, не будет мурлыкать у него на коленях, как Маргарита. Но она напоминала ему, что мир огромен, странен и полон прекрасной печали.
Дома его ждала разгневанная Маргарита. Сиэль действительно забыл оставить ей ужин. Пришлось задобрить её двойной порцией любимого салата и долгими извиняющимися поглаживаниями. Пока крольчиха недовольно уплетала салат, Сиэль сидел у окна и смотрел на звёзды. Он думал о прекрасном марципановом мире Музея Странных Вещиц и о танцующей девушке. Ему было грустно, но это была очень светлая грусть, какую он иногда испытывал, дочитав хорошую книгу.
Где-то там, в стеклянной витрине, висели ненастоящие планеты. И где-то там, в Квартале Забытых Пуговиц, так же сидела у окна девушка с холодными пальцами и снежными волосами.
Сиэль лёг в постель, погасил настольную лампу, стоявшую на прикроватной тумбочке, и устроился поудобнее, чувствуя тёплый бок Маргариты у своей щеки. Вставил в уши специальные мягкие затычки, которые использовал для сна, и закрыл глаза.

~ О цирковой проволоке и лопнувшей струне ~

Сиэль ходил взад-вперёд по комнате и никак не мог успокоиться. Потом садился в кресло и начинал раскачиваться туда-сюда. Потом снова принимался ходить. Маргарита немного недоумённо наблюдала за ним, устроившись на подушках рядом с креслом, как маленькая королева. Билеты, которые Аквамарина достала для него на выступление своего брата Александра, жгли ему карман. У Сиэля возникло стойкое ощущение, что они были каким-то образом зачарованы — и поэтому вызывали у его подкожный зуд. Почему Александр был цирковым артистом? Почему он не мог играть на лютне, читать стихи тихим голосом — или, что было бы лучше всего, выбрать путь мима? Тогда его выступления были бы бесшумны — и Сиэль мог бы вообще не думать о затычках. Но он думал. И боялся, что они его не спасут.
Он был в цирке давно, один-единственный раз, и у него остались не самые лучшие впечатления. Стоявшие там шум и гам были невообразимы. Литавры и трубы издавали такие зверские звуки, что у Сиэля готовы были лопнуть барабанные перепонки. Всё мелькало, переливалось на сто ладов, было красным, розовым, серебристым, очень блестящим. Кажется, он отсидел там несколько минут (максимум десять), с затычками в ушах, одновременно закрыв уши руками, и прищуренными глазами. Он пытался понять, почему никого вокруг не напрягает это невыносимое цветовое разнообразие, грохот оркестра, орущий голос раздувающегося от фальшивой радости конферансье и такие же фальшивые улыбки артистов, как будто приклеенные специально перед выступлением. Воистину, он никогда не сможет понять этих людей.
Сложность заключалась в другом. Добровольно Сиэль никогда не переступил бы порог внушительного здания со стеклянным куполом (хотя он не мог не признавать, что с точки зрения архитектуры цирк выглядел почти произведением искусства). Но он боялся обидеть и без того грустную Аквамарину, которая очень гордилась своим братом и хотела, чтобы Сиэль увидел его на сцене. А ещё он боялся разочаровать маленькую Клару, которая никто не была в цирке. Билеты на Александра стоили дорого, он считался лучшим акробатом, и господину Зауберу они были не по карману. Клара, наслушавшись рассказов Рене (вот уж спасибо, подруга), мечтала увидеть, как он парит под куполом цирка, почти невесомый и прозрачный. Она умоляла Сиэля отвести её в цирк. Он долго упирался, говорил, что её отведёт Рене, но это было бесполезно. Клара не понимала, почему ему так тяжело воспринимать грохот оркестра, почему атмосфера цирка приводит его в панику. Да и вряд ли по рассказам она представляла реальную суть вещей. Суета была ещё одним страшным врагом Сиэля. Спокойно сидеть в кресле с книгой, попивая чай из фарфоровой чашечки, расписанной лучшим художником по фарфору в Цукербурге, фрау Царт, вот как он хотел провести этот вечер, следующий — и тот самый, через две недели, когда должно было состояться выступление Александра.
«Вот запрусь дома и никуда не пойду, — подумал Сиэль, не замечая, что от нервов стал жевать собственные волосы. — Пусть делают, что хотят».
У эльфов, конечно, не бывает нервных срывов, как и аллергии (это мы уже выяснили), но Сиэль вдруг подумал, что за время, проведённое с людьми, мог вполне приобрести к этому досадную склонность.
Он достал из кармана конверт. Открыл его. Там лежало два золотисто-алых билета. Сиэль поморщился и вдруг заметил маленькую, сложенную вчетверо бумажку. Странно, что он не почувствовал её, когда брал конверт, ведь она явно создавала неоднородность содержимого. Потому что мог думать только о том, что ему предстоит выдержать. Совсем стал рассеянным в последнее время. Сиэль раскрыл бумажку и прочитал написанное витиеватым, но очень мелким почерком Аквамарины: «Приходи сегодня в цирк на репетицию. К девяти часам вечера. Обещаю, там будет тихо. Обязательно захвати лютню».
Что она ещё придумала? И почему нельзя было предупредить заранее? Сегодня вечером он планировал дочитать готический детектив! Сиэль прошёл на кухню и поставил чайник. Следовало срочно подкрепиться булочками со сливочным кремом. Кажется, в холодильной камере должна была остаться пара пирожных. И котлетки с пюре. Сиэль выдохнул. Еда всегда успокаивала его и настраивала на радостный лад.
Цирк находился в Квартале Забытых Пуговиц, где Аквамарина жила с братом. Ходила легенда, что там находится волшебная лавка, которая возвращает людям потерянные мелочи, в том числе, пуговицы. Только никто не знал её адреса. Тот, кого она выбирала, сам находил туда путь. В четверть девятого Сиэль вышел из дома. Он никогда не опаздывал и терпеть не мог, когда опаздывают другие. Может быть, в его распоряжении и была вечность, но это совершенно не значило, что вечность не должна подчиняться строгому расписанию.
Трамвай задержался ровно на двести десять секунд, за которые Сиэль, поднимаясь на цыпочки и опускаясь, успел прилично известись. Он устроился у окна. Переноска с Маргаритой, которую он сегодня решил взять с собой, чтобы не так сильно волноваться, была у него на коленях, футляр с лютней — на соседнем сиденье.
Сидевшая по правой стороне женщина шепнула соседке:
— Смотри, эльф едет играть куда-то. Тот, который держит книжный магазин.
— Я слышала, им очень много платят. Подумаешь, как будто люди не умеют играть на музыкальных инструментах.
— Те, кто слышал игру эльфов, говорят, что повторить это невозможно.
— Да мало ли что они говорят. Нужно лучше стараться.
Сиэль их, конечно, не слышал. Он всегда старался воспринимать чужие разговоры как некий фон, а в затычках и вовсе нельзя было разобрать, о чём идёт речь. Трамвай набирал скорость, подымаясь ввысь, и Сиэль крепче сжал переноску. Часть пути в Квартал Забытых Пуговиц пролегала над городом. Сиэль был неправильным эльфом и очень боялся высоты. Одновременно с этим он смотрел в окно, как зачарованный, не в силах оторвать взгляд. Маленькие дома, словно книжная миниатюра, вымощенные дорожки, розовые сады, кондитерские, пекарни. Промелькнул и исчез внизу Музей Странных Вещиц. Город, как будто не совсем настоящий, сошедший с книжной иллюстрации.
Механический женский голос объявил: «Архив Утерянных Воспоминаний». Из туманного облака возникла платформа. На остановке вышли женщины, обсуждавшие Сиэля. Он знал, что ехать ещё две остановки.
Трамвай плавно устремился вниз, и Сиэль оторвал взгляд от окна, чувствуя лёгкую тошноту. Остановка «Архив Утерянных Воспоминаний» всегда вызывала в нём смутную тревогу. Он старался не думать о том, какие именно воспоминания там архивируют.
Переноска на его коленях слегка шевельнулась. Маргарита, кажется, тоже встревожилась. Сиэль приоткрыл крышку и почесал крольчиху за ухом.
— Скоро приедем, — сказал он.
«Квартал Забытых Пуговиц, Витражная улица», — равнодушно возвестил механический голос.
Сиэль вышел, бережно неся переноску и футляр. Здешний вечерний воздух пах иначе, чем на его остановке: пылью, старым деревом и сладковатой дымкой. И фонари здесь были другие: высокие, с матовыми стеклянными шарами на верхушке, которые отбрасывали белое свечение, изображая лунный свет.
Цирк возвышался в конце улицы, и Сиэль замер, разглядывая его, словно впервые. Стеклянный купол таинственно мерцал. Боковая дверь для служащих была приоткрыта. Сиэль помедлил, потом глубоко вздохнул и вошёл внутрь.
Внутри было очень тихо. Эта тишина вдруг показалась ему почти осязаемой, словно к ней можно было прикоснуться пальцами. Огромное пространство арены, окружённое тёмно-бархатными креслами, будто поглотило все звуки. Сквозь стекло купола были видны звёзды. А может быть, Сиэлю этого просто очень хотелось. Он положил переноску и футляр на пару ближайших кресел (из переноски донёсся неодобрительный шорох), вынул из ушей затычки и спрятал их в специальный чехол.
— Ты пришёл, — сказал тихий, чистый голос.
Аквамарина вышла из тени. Сейчас она казалась ещё более маленькой и хрупкой. Она была в простом сером платье, а её распущенные белые волосы светились в полумраке.
— Не смог тебе отказать, — тихо ответил Сиэль и улыбнулся. — А где оркестр?
— Брат не хочет репетировать под этот грохот. Говорит, это мешает ему слышать внутреннюю музыку.
— А где он?
— Наверху. — Аквамарина подняла глаза к куполу.
Сиэль проследил за её взглядом. Под самым куполом, на тончайшей проволоке, невидимой снизу, стояла высокая худая фигура. Александр был одет в чёрное, и его длинные волосы, забранные в высокую причёску, такие же белые, как у сестры, тоже слегка светились, высвечивая бледное лицо, красивое и тонкое, как у какого-нибудь принца.
— Александр, — позвала Аквамарина. — Сиэль здесь.
Александр сделал шаг. Потом ещё один. Он шёл по проволоке так, словно это была широкая мостовая; прямой, как струна, он не смотрел под ноги и не раскидывал для баланса руки. Он спустился по невидимой, таявшей в полумраке лестнице, и каждое его движение было настолько плавным и выверенным, что он казался марионеткой, ведомой гениальным кукловодом. Как и его сестра во время танца.
Через минуту он стоял перед Сиэлем. Александр был немного ниже его ростом, но казался очень высоким из-за сильной худобы и осанки. Его лицо было почти копией лица Аквамарины (или, может быть, это он был задуман первым, а она лишь была его копией, кто разберёт) — те же тонкие черты, ледяные синие глаза, — только лишённое лёгкой печали. Он был совсем отстранённым, холодным, даже немного презрительным. Александр внимательно, без улыбки, смотрел на Сиэля.
— Значит, ты согласен играть, — сказал он. Голос у него был низкий, вкрадчивый. — Сыграй мне что-нибудь.
Сиэль немного растерялся, хотя в глубине души и догадывался, зачем Аквамарина его позвала.
— Что именно?
— То, что чувствуешь. Здесь и сейчас. — Александр сделал широкий жест рукой.
Сиэль открыл футляр и бережно достал лютню. Она была его другом — не меньше, чем Рене или Аквамарина. Может быть, она была ему даже ближе. Более родной и понятной. Она многое отдавала ему и ничего не требовала взамен, кроме того, чтобы он только играл на ней.
Сиэль сел на край арены, свесив ноги, и прикоснулся к струнам, будто забыв о существовании Александра и Аквамарины, которая села совсем рядом.
Первые звуки были робкими, но потом из ниоткуда появилась мелодия, увлекающая Сиэля за собой — задумчивая, полная тихой тоски и светлой печали. Он играл о собственных страхах, неловкости, инаковости; о холодной красоте марципановых планет и тепле спящей крольчихи. Он играл о себе.
Когда Сиэль закончил, Александр несколько мгновений стоял неподвижно, закрыв глаза. Потом открыл их и посмотрел на Сиэля.
— Да, — сказал он. — Это именно то, что я хотел. Ты будешь моим соавтором.
Он взмахнул рукой, и где-то высоко под куполом зажглись несколько прожекторов, выхвативших из темноты трапеции, кольца.
— Сейчас я покажу отрывок моего номера, а ты играй.
Александр отступил на несколько шагов, потом разбежался и легко, без видимого усилия, взлетел вверх, ухватившись за спущенную трапецию. Он повис на ней на одних руках, прямой, как стрела. Сиэль вздохнул и снова коснулся струн. На этот раз музыка была несколько другой — трепетнее, тоньше. Она вторила движениям Александра, его полёту, его ловкости, его невероятному таланту.
Александр отпустил руки и несколько секунд, которые показались Сиэлю почти бесконечными, словно парил в воздухе. Потом поймал следующую трапецию правой рукой. И в эти застывшие несколько мгновений Сиэль взял высокую звенящую ноту, которая задрожала — и отзвук её растаял, как будто её и не было никогда.
Александр двигался в странном гипнотическом ритме, то замедляясь, то вдруг взлетая в очередном акробатическом трюке. Сиэль своей музыкой следовал за ним. Он играл о лёгкости, которая рождается из абсолютной власти над каждым движением, о свободе на грани падения, о холодной красоте полёта.
Аквамарина сидела неподвижно, не сводя с Александра глаз, и на её бледном лице было выражение, которого Сиэль никогда раньше не видел. Она была невыразимо счастлива.
Внезапно Александр, совершив серию немыслимых вращений на кольце, стремительно полетел вниз. Сиэль оборвал игру, чувствуя, как ужас сдавливает виски. Но за секунду до того, как Александр должен был удариться о манеж, он плавно выпрямился и бесшумно приземлился на носки. Его дыхание было ровным.
— Ты остановился, — заметил он, глядя на Сиэля.
— Я… — У Сиэля не получалось подобрать слова. — Ты мог разбиться.
— Я всегда так делаю, — равнодушно ответил Александр. — В этом и суть. Зрители должны поверить, что сейчас случится страшное. А ты своей музыкой должен только усиливать это ощущение. А потом музыка должна превратиться в полёт.
Сиэль, у которого ещё дрожали руки, кивнул. Это было страшно, почти невозможно, и в этом была какая-то странная, искажённая красота.
— Через две недели, — сказал Александр, подходя ближе. Его лицо в свете прожекторов казалось высеченным из мрамора. — Только я и твоя музыка. Всё должно быть идеально. Точно. Выверенно. Сестра говорила, что стремление к точности у тебя в характере.
Сиэль посмотрел на свою лютню, на Аквамарину, которая застыла изящной марципановой куклой, на переноску, откуда доносилось недовольное сопение Маргариты, уставшей от непонятной полутьмы и странных звуков.
Сиэль думал о том, что боится толпы, сотен незнакомых, алчущих зрелища лиц; боится провала. Боится, что его музыка разобьется на тысячу осколков вместе с гениальным акробатом, который словно был сделан из мрамора или из стекла.
— Да, — сказал он. — Всё должно быть идеально.
Улыбка тронула губы Александра, и вдруг он стал совершенно другим, словно охваченный небесным сиянием. И его холодная странная красота неожиданно оказалась чарующе-прекрасной. Но потом он перестал улыбаться — и наваждение исчезло.
— Надеюсь, у тебя получится прийти завтра. В это же время. Нужно репетировать падение.
Аквамарина положила руку Сиэлю на плечо. Он слегка вздрогнул от её прикосновения.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Это будет восхитительно.
Сиэль, возвращая лютню в футляр, снова оглядел огромное тёмное пространство цирка. Купол, над которым мерцали звёзды. Высокую одинокую фигуру, которая вернулась под самый свод.
Сиэлю было страшно. Но к этому прибавилось что-то ещё — щемящее, острое предвкушение. Как перед чтением книги, от которой, ты это знаешь, невозможно будет оторваться, даже если она окажется очень жуткой.
Сиэль взял переноску, почувствовав, как Маргарита тут же устроилась поудобнее, всеми силами показывая, что с неё достаточно приключений на сегодня.
В одиннадцать они вернулись домой. Маргарита, едва он выпустил её из переноски, гордо проследовала к своей миске, демонстративно повернувшись к Сиэлю задом, чтобы дать ему понять, как сильно она пострадала от его артистических экспериментов. Он, как бы извиняясь, мелко нарезал ей яблоко — её любимое лакомство. Крольчиха смягчилась и принялась уплетать ужин, а Сиэль ел медленно, всё ещё слыша ту самую музыку и вспоминая, как Александр летел вниз.
Две последующие недели были очень напряжёнными. Каждый вечер Сиэль отправлялся в цирк. Он перестал брать с собой Маргариту; крольчиха, судя по виду, была только рада. Рене, узнав о предстоящем выступлении, сначала не поверила, а потом стала звонить каждый вечер после одиннадцати и терзать Сиэля вопросами, чем очень его раздражала. Она выпытывала каждую деталь, добродушно посмеивалась над его страхами, а в конце разговора всегда говорила: «Я знала, что ты справишься, душка». От этих слов становилось немного теплее, но вместе с тем страшнее. Теперь он боялся подвести не только Александра, но и её доверие. Иногда в трубке были слышны комментарии её кота Бальтазара: что-то про «остроухого друга», как обычно, но Сиэля это не волновало.
Александр требовал полного слияния звука и движения. Они отрабатывали каждый трюк по десять раз, пока Сиэль не начинал ощущать его кожей и не научился предчувствовать малейший жест руки. Музыка менялась: то была задумчивой и полной трепетной тоски, то становилась напряжённой, с резкими пассажами, которые сменялись внезапными звенящими паузами. Сиэль учился подготавливать тишину. Ту самую тишину, что должна была заполнить пространство во время падения.
Александр почти не разговаривал. Его замечания были краткими: «слишком поздно», «рано», «здесь нужно другое звучание, поищи». Аквамарина всегда сидела в первом ряду, заворожённая; её холодные пальцы перебирали складки платья в такт музыке. Иногда Сиэль ловил на себе её взгляд — полный немой, почти болезненной гордости. За брата и за него самого.
И вот настал тот вечер. Сиэль оставил Маргариту дома с тройной порцией угощения и строгими наставлениями Бальтазару присмотреть за ней; тот, к слову, был невероятно счастлив провести несколько часов в обществе крольчихи, но делал вид, что это его совершенно не интересует — и согласился он якобы только под давлением Рене. Сиэль надел простой тёмно-зелёный костюм — ничего лишнего. Лютня была отполирована до блеска.
У служебного входа его ждала Аквамарина. Она была в лёгком серебристом платье, похожая на тоненького призрака, который затерялся среди цирковых декораций.
— Рене и Клара уже здесь, — тихо сказала она.
— Хорошо, что я не забыл отдать им билеты. — У Сиэля похолодело внутри, но он старался отвлечься.
Сиэль прошёл за кулисы. Из-за тяжёлого бархатного занавеса доносился нарастающий гул толпы. Сиэль поморщился, как от боли. Он судорожно полез в карман за затычками, но остановился. Нет. Сегодня нельзя. Он должен слышать каждый шорох, каждый вздох в этом зале, должен чувствовать его ритм. Он должен слышать свою музыку и малейшее движение Александра.
Александр стоял в тени, уже готовый к выходу. В чёрном блестящем костюме, который идеально контрастировал с мраморной бледностью его лица, он казался не человеком, а ожившей скульптурой. Александр посмотрел на Сиэля.
— Ну что, ты готов?
— Нет, — признался Сиэль.
— Вот и отлично, — без тени улыбки сказал Александр.
Конферансье задорно объявил их; оркестр, который был нужен для следующих номеров, сейчас терпеливо хранил молчание. Раздались громкие аплодисменты. Сиэль закрыл глаза и прижал к себе лютню, стараясь унять панику, растущую в груди. Наконец настала почти полная тишина.
Сиэль вышел на освещённую часть манежа. Свет софитов почти ослепил его. Он готов был рвануть обратно за кулисы; руки дрожали, в горле нарастал ком ужаса. Зачем он согласился? Разве не знал, что обстановка цирка, этот жуткий свет парализуют его, отнимут способность нормально мыслить и играть? Сиэль различил в первом ряду маленькую фигурку Клары, которая вцепилась в подлокотники кресла, и чуть дальше — Рене. Она не махала ему, не улыбалась. Просто смотрела. И этого, кажется, было достаточно.
Сиэль сел на приготовленный табурет в углу сцены, поставил ногу на небольшую скамеечку и положил лютню на колено. Он больше не смотрел в зал. Сиэль закрыл глаза и коснулся струн. Первые ноты прозвучали тихо, настороженно. Мелодия была знакомой — той самой, с первой репетиции, — но теперь в ней не было тоски. Были тихая печаль, хрустальная хрупкость, робкое ожидание. И сам Александр под куполом не был человеком; он был тенью, продолжением звука, сотканный из самой музыки.
Что было дальше, Сиэль помнил смутно, словно всё происходило во сне. Он как будто раскололся надвое. Одна его часть видела только Александра. Каждый взлёт, каждое вращение, каждое мимолётное движение находили отклик в его музыке. Другая с ужасом слушала гул зала, сменяющийся мёртвой тишиной, которую нарушали восторженные шепотки. Он видел, как Клара вскочила с места; Рене тут же усадила её обратно. Видел, как Рене неотрывно смотрела то на него, то на парящую под куполом фигуру, и на её лице было сосредоточенное строгое выражение, которое бывало у неё за работой.
Настал момент падения. Александр, исполнив ряд невероятных трюков на кольце, сорвался. Как будто на самом деле. Его тело камнем устремилось вниз. В зале кто-то вскрикнул. Сиэль почувствовал, как ледяная волна прокатилась по спине. Его пальцы сами, помимо воли, выдали пронзительный диссонанс — и струна лопнула. Александр, за долю секунды до необратимого, плавно выпрямился в воздухе и бесшумно ступил на манеж ровно в центре светового круга. Он стоял неподвижно, бесстрастно глядя на зал, а звук лопнувшей струны ещё дрожал в огромном пространстве цирка.
Несколько секунд длилась абсолютная прекрасная тишина, такая долгожданная для Сиэля. Потом её разорвали аплодисменты и крики «Браво!». Свет зажёгся. Сиэль сидел, не двигаясь. У него дрожали колени, а пальцы онемели. Не было даже сил закрыть уши; крики парализовали его. Александр улыбнулся залу — той самой улыбкой, которая стирала границы между ним и остальным миром, превращая его из холодной статуи в кого-то близкого и понятного. Потом он сделал шаг к Сиэлю, поклонился ему — и взял его за руку, поднимая с табурета.
К ним прорвалась Клара. Её глаза были полны слёз и восторга.
— Это было… это было как в сказке! Я думала, он сейчас… а вы… — Она не могла говорить, просто порывисто прижалась к Сиэлю, а потом потянулась к Александру.
Рене подошла вслед за ней и просто обняла Сиэля, ничего не говоря. Но ему и без слов стало тепло и спокойно. А маленькая хрупкая танцовщица стояла чуть поодаль, и по её бледному, как у брата, лицу катились слезинки. Она смотрела на Александра, и в её синем взгляде был весь их особый замкнутый мир.