222

День, переполненный работой, чуть не свалил Мару с ног. Изнурительная нескончаемая стирка покрыла руки мозолями, которые к вечеру почти все полопались.
Мара со страхом оглядывала израненные ладони, надеясь не подхватить какую-нибудь инфекцию. Мечтала только об одном – попасть к своим, прижать дедову «звёздочку» к груди и спать, пока эта «звёздочка» вылечит её раны – физические и душевные.
Потому что тяжелее беспросветного труда была беспросветная неволя.
Мара приглядывалась к крепостным и ужасалась. Как так? Как так можно? Неужели люди не заслуживают того, что даром получает любая козявка.
Как случилось, что человеческая история загнала людей в жуткую ловушку?
Как они могут так жить?
Мара попыталась осторожно расспросить Дуню.
Была та сумрачна, неразговорчива и равнодушна. Стирала скоро, казалось, не чувствуя усталости и раздражения.
Мара после первого десятка тряпок желала утопить остальные в реке.
- Как зовут твою барыню? – неловко начала разговор. Больше в голову ничего не приходило.
Дуня не удивилась такому незнанию, скользнула равнодушным взглядом:
- Акулина Гавриловна.
- Сегодня у неё будут гости?
- Ну да…
- Не знаешь, кто придёт?
- Не знаю. Как всегда, наверное.
- А кто всегда приходит?
- Соседи, знамо дело. Госпожа Пронина с дочерями. Да Селиванов… Да остальные…
- Ты тоже будешь прислуживать?
- Я нет… Рылом не вышла.
Мара взглянула на курносое лицо, усыпанное веснушками, пожелала заступиться за девушку, даже если та нападает сама на себя.
- А ты мне нравишься. Мне нравятся конопушки.
И Дуня впервые почти усмехнулась:
- Скажешь тоже.
- А я вот никогда не прислуживала. Даже не знаю, как это делается. Научишь?
- А что там знать? Подавай да приноси. Да кланяться не забывай, барыня не любит дерзких.
- Наказывает?
 И Дуня впервые взглянула на Мару с некоторым удивлением.
- А как же!
- Не-е, моя хозяйка была добрая. Не наказывала.
- Скажешь тоже. Даже за чуб не таскала?
- Ну… Может, когда и бывало…
- Да разве за чуб это наказание?
- А что наказание?
Но Дуня хмуро отвернулась. И Мара упрекнула себя за любопытство, которое со стороны могло показаться недобрым. Замолчала тоже. Встала, разминая затёкшую спину, огляделась.
От барского дома они с Дуней отошли на приличное расстояние, спустились к реке. Здесь на мостке и начали нелёгкую стирку. С собой принесли четыре корзины с бельём.
Мара с тоской окинула три из них, ещё не начатые.
А как они их назад потянут?
- Я боюсь в колоду, - вдруг прервала молчание Дуня. - Как погляжу на Гришку, так душа и замирает. И самое страшное, знаешь что?
- Что?
- По нужде нельзя никак сходить. А народ же будет зубоскалить да обзываться.
Глаза Мары гневно заблестели.
- А чего ж народ зубоскалит? Неужели не жалко? Ведь свои же.
- Не знаю…
И Дуня равнодушно взялась за новую тряпку.
- А что Гришка натворил?
- Дерзкий больно. Барыня ему так, а он поперёк. Надысь буркнул на неё за то, что она Нюрку продала Селиванову... Продала знамо дело для чего.
- Для чего?
- Для серали.
- Для чего?
Дуня даже выпрямилась. Внимательно посмотрела на Мару. Пояснила:
- Нюрка красивая… Потому-то Селиванов её и купил. А Нюрке нехорошо сералькой становиться – всё-таки замужняя. Вот Гришка и сказанул, мол, поостереглась бы ты барыня, а то как бы управа ни нашлась. А барыня осерчала, под плеть его да в колоду… Говорят, хочет в рекруты отдать, больно неспокойный.
Огорошенная Мара покачала головой.
- Сералькой никому не хорошо становиться!
- Знамо дело. Только кто нас спрашивать будет?
Дуня помолчала, а потом добавила грустно:
- А ты говоришь, что нравятся конопушки… Мне тоже. Оно, когда некрасивая, тогда спокойней.
И Дуня резко, будто проснувшись, подняла взгляд, прищурившись, вгляделась в лицо Мары. В её глазах отразилось смутное беспокойство, но она промолчала, отвернулась, снова взялась за тряпку.