Одержимая

Из его ноздрей валил черный дым, пахнущий горелым мясом. Его глаза сверкали красными раскаленными углями. Из его пасти раздавалось надрывное мычание, ломающее кости зрителям своей болью. Под его стальными копытами горел безжалостно-оранжевый костер. Внутри его железного брюха медленно переваривалось раскаленным металлом пока еще живое тело жертвы. У ее рук и ног уже не было сил пытаться удержать это тело на весу и превращать его в позвоночник быка, не касающийся раскаленного докрасна брюха. Телесный жир аппетитно шкварчал на стенках стального брюха быка. Да, это была излюбленная казнь римского сенатора Тиберия, такого с виду добродушного мужчинки, от взгляда которого, тем не менее, несло выгребной ямой жестокости, смешанной с пресыщенностью. Ее жертва лежала желудке полого внутри железного быка, исходя дымом и ароматами свежезажаренного мяса, так дразнящим стаи голодных собак, и лишь предсмертно подергивалась в угасающей агонии. Мычание медленно смолкало, тая в морозном воздухе снежинками свершившейся казни, растекаясь среди зевак лужами пресыщенного гедонизма от полученных эмоций. Тромб в легочной артерии города – эта хищно возбужденная толпа зевак, получившая свой сытный хлеб и веселое зрелище – постепенно рассасывалась. А уличные псы были рады происходящему - когда железный бык опорожнится горелыми костями и мясными поджарками, их ждет сытный обед.

Мягкая и нежная, как яблочный зефир, она была, наверное, самым добрым и искренним человеком этого дома, улицы, района, города, страны, мира. Ее мир цвел нежными тюльпанами любви к непременно прекрасным людям, в каждом из которых можно найти если не проросший цветок добра и красоты, то точно его семечко, которое нужно лишь удобрять ласковым словом да надежным объятием, чтобы он пророс. Так она и делала, не жалея искреннего сочувствия и не выторговывая кредитов доверия, свободно даря свет каждому, кто в нем нуждался. Потому что ее запасы тепла были безграничны, как синее небо, и глубоки, словно синий же океан.
Он просачивался наружу, в материальный мир, через голубую радужку ее огромных глаз, распахнутых в небывалом удивлении от красоты этого мира. Эти глаза умели видеть красоту во всем: в стене с облезшей краской и исписанной плохими граффити, которое при должном старании можно было превратить в достойное уличное искусство; в слюнявых бычках сигарет, хоть и валяющихся под ногами, но вокруг урны; в воняющих тухлятиной мусорных баках, которые организовывали людской мусор и помогали его вовремя вывозить – во всех непривлекательных проявлениях человеческой жизни, которые становились таковым не по злому умыслу, а случаянно и нечаянно, и которые всегда можно было исправить.
Она работала больничным клоуном для онкобольных детей, даря им, вероятно, последние улыбки в таких коротеньких жизнях, на которые выпадала вовсе не детская доля страданий. Знала поименно каждого лысого от химеотерапии малыша, их тревожных и печальных родителей, с натянутыми улыбками целующих своих детей во впалые щеки, знала все об их домашних питомцах, любимых игрушках и мечтах, большинству из которых было суждено улететь в белесое небо воздушными шариками с гелием их невинных душ. Чтобы работать на такой работе, не испытывая злобы и негодования от жестости судьбы, нужно было быть поистине святым человеком.
Иногда Кнопка уставала, и в такие моменты всегда прятала свою уязвимость в шелесте древесной листвы в ближайшем к онкоцентру парке, посвящая свои прогулки всем тем ребятишкам, которые были лишены радости беготни по детским площадкам. Нашагивая километры по гравийным дорожкам, она с каждым шагом отдавала земле на переработку свою усталость и брала толику ее спокойной, мудрой силы. А во время дождей она гуляла без зонта, шлепая по стриженной траве маленькими белыми стопами, постепенно удаляясь от цивилизации в полудикие трущобы парка, плавно переходящего в загородный лес. Но всегда в таких случаях в определенный момент пугалась и возвращалась назад, в лоно города. В лесу ей чудились искривленные фигуры вместо обычных стволов деревьев, а любой скрип веток, звучащий в изобилии в лесу, казался звуком лопнувшей нервной струны, заставляя содрогаться всем телом. Она никогда не допускала даже мысли о, например, шашлыках на природе или, тем более, о ночевке в лесу в палатке. И дело здесь было даже не в отсутствии городского комфорта в таких приключениях, но в страхе перед дикой силой леса. Он всегда казался ей каким-то нехорошим, излишне дремучим и злым. Такой лес не мог помочь справиться ей с усталостью, только разжигал ее пуще прежнего.
Но однажды Кнопка все-таки заблудилась в лесу, после особо тяжелого дня в беспамятстве забредя слишком далеко. В этот день умер мальчишка, так уверенно, казалось бы, шедший к излечению и ремиссии. Но у судьбы-злодейки, в воле которой разумеется был глубокий смысл, были на его счет другие планы. В последнее время мальчишка чувствовал себя все хуже, и помогавшее до этого лечение перестало работать. Но откорректировать препараты врачи попросту не успели – так быстро угас огонек жизни Сережи. А он был таким смешным и любознательным мальчиком, несмотря на свою болезнь живо интересующимся окружавшим его миром и способным слушать рассказы о нем часами. Кнопка таскала ему журналы о животных и путешествиях, перелопачивая кучу материала, чтобы поведать своему подопечному что-то удивительное и прекрасное. Например, о белом Тадж-Махале в Индии, так изящно распустившемся на почве окружающей бедности и грязи, или об Айя-Софии в Стамбуле, который Кнопка неизменно называла Константинополем, или о полыхающем резным камнем готическом соборе в Кёльне… Сама Кнопка нигде из этих мест никогда не бывала, но увлеченно рассматривала фотографии и читала про них историю. А семилетнему Сереже нравилось путешествовать вместе с ней по самым интересным уголкам нашей планеты.
Но вот его не стало. И Кнопка, закончив смену, побрела в парк, испытывая непривычную слабость с впервые, пожалуй, привкусом гнева. Это был неприятный и непривычный вкус, который навязчиво горчил в душе, и от которого Кнопка не знала, как избавиться. Оглушенная тихим шепотом злобы, она все дальше уходила от городской черты в гущу леса, и стволы-тела деревьев танцевали перед ней соблазнительный танец, гипнотизируя своими изгибами. Казалось бы, жесткие стволы изгибались в изящных па, искрясь на солнце инистыми бриллиантами, словно тот самый вампир из «Сумерек», и, как и подобает всякому уважающему себя вампиру, высасывая из кнопкиной души остатки живительного света. Если на небе в этот час не было ни облачка, то в сердце Кнопки кучерились тяжелые, черные облака, царапая стенки грудной клетки своими готовыми пролиться злой метелью льдинками. Царапины на ребрах мгновенно воспалялись и саднили, порождая беспричинное раздражение, которое с каждым шагом девушки по нетоптаному снегу все крепло. На лице Кнопки появился первый шрам от пытки злобой – вертикальная складка на переносице, подчеркнутая внезапно ставшим своевольным разлетом бровей.
Кнопка уже давно промочила ноги, но эмбрион ненависти своим оглушительным криком заглушал голос рассудка, намекающего на то, что если прямо сейчас не отправиться домой, то придется брать больничный – на работу в простуженном виде девушке нечего было и думать являться из-за слишком великого риска перезаражать и без того больных детей. Сознание пыталось вклиниться в рокот громовых раскатов в душе девушки, но у него никак не получалось этого сделать, и Кнопка сама не заметила, как ей на плечи лег синий плащ сумерек, согревая своей мягкой темнотой, но лишая остатков зрения. Впрочем, в текущем состоянии девушке было вполне комфортно в темноте, ведь дорогу ей освещал все более и более разгорающийся огонь в душе. Своим шершавым языком саламандра злобы нежно облизывала брюхо стального до той поры быка искренности и доброты, превращая его из прекрасного памятника человечности в орудие казни всего хорошего.
Ведомая этим кострищем, Кнопка незаметно для себя оказалась на остановке трамвая, который отвезет ее домой.


***
Маленькие острые лезвия клыков упоительно вонзались в позвоночник, заставляя раскрываться человеческий рот и вибрировать голосовые связки в отчаянном крике боли. Уже были с удовлетворенным чавканьем распробованы внутренние органы, уже были порваны в мохрящиеся лоскуты мышцы живота, уже была разорвана на кровоточащие лоскуты нежная белая кожа. Но крысам было все мало. И дело заключалось даже не в недельной принудительной голодовке грызунов, но в раскаленных углях под их хвостами, заставляющих убегать от огня напрямик через внутренности жертвы. Она стояла привязанная к столбу посреди площади, а к ее животу была прикреплена вытянутая железная клетка с частыми прутьями, задающая крысам направление спасительного движения и не дающая свернуть в сторону. Маршрут был проложен палачом, и ничто не могло его изменить.
Толпа зевак возбужденно булькала на сковороде публичной казни, источая неприятный, но сильный аромат вожделенной жестокости, которую не было нужды совершать собственноручно. Палач сам все сделает в угоду ненасытной, точно крысы в клетке, толпе. Даже маленькие дети в трогательных чепчиках были приведены на площадь их родителям, полагавшим, что их чад не следует лишать сладкого удовольствия от разворачивающегося действа. Дети стояли, распахнув глаза и рты в немом вопросе, точно ли от зрелища нужно получать удовольствие, но радостный ажиотаж их родственников, побросавших все дела ради такого случая, уверенно воспитывал в них злобу, пока маленькую и неуверенную, но стремительно разрастающуюся на примере, на что нужно равняться.
Жертва висела на веревках пустым мешком, лишенная драгоценностей своих органов, а крысы сыто и уже лениво копошились в ее мясе, ведь угли уже были далеко. Теперь внутренний мир казненного станет ненадолго внутренним миром хищных тварей, чтобы, спустя непродолжительное время, покинуть его вонючими отходами, не пригодными даже для удобрения почвы. Толпа ликовала.


Сотрудники больницы, в которой работала Кнопка, диву давались, насколько та изменилась буквально в одночасье. Все чаще е визиты к детям вызывали у тех не смех и улыбки, а слезы и плач. Или как минимум сжимали их тела и лица в спазме испуга. Некоторые малыши были в таком ужасе, что просто боялись плакать после визита девушки. Да и взрослые обитатели онкологического отделения нет-нет, да опасались Кнопки. Ее непонятно откуда возникшая холодность к коллегам или приторная улыбка, полная злобы, вызывали немое недоумение, а появившаяся манера дерзить всем подряд, включая начальство, порождало гнев. Отделение перестало жить в светло-печальном состоянии надежды на благополучный исход несмотря ни на что, и дышало теперь злым раздражением и тоской. Каждое утро появление Кнопки, которая теперь требовала называть ее Анной – своим настоящим именем, и никаких «Ань» - погружало палаты в атмосферу страха. Что-то такое, злое, дикое и голодное теперь прорывалось в каждом взгляде бывшей Кнопки, в каждом ее движении, в каждом жесте, взгляде и изгибе бровей.
Само собой, долго так продолжаться не могло. Родители детишек были страшно недовольны, и требовали у заведующего отделением увольнения Анны. Уж лучше пусть в больнице вовсе не будет клоуна, чем детям во плоти будет являться одна из главных фобий взрослого человека. Так что в скором времени Сергей Алексеевич, завотделением, вызвал Кнопку на разговор. Это был немного тучный мужчина среднего роста с землистого цвета лицом, погребенным в комках мешков под глазами и брылечек н подбородке. Взгляд он имел суровый и жесткий, как та болезнь, с которой он выбрал бороться, но вся эта внешняя суровость в миг улетучивалась с его лица пр общении с детьми, давая губам растянуться в самой теплой и дружелюбной улыбке, на какую вообще способен детский врач. Они, попадая в отделение, поначалу побаивались его, но очень скоро Сергей Алексеевич становился их лучшим другом и главным защитником в беспощадном к детству мире онкологии. Этот человек умел быть жестким и несгибаемым, когда того требовали обстоятельства, и, вместе с тем, мог становиться теплым и мягким, как огромный плюшевый медведь в медицинском халате.
Искусно играющий этими своим состояниями, завотделением решил начать разговор с Анной не с жестких претензий, а чуть более дружелюбно. Нужно было выяснить, что у девушки случилось, ведь такие изменения никак не могли произойти сами собой. Что-то должно было ударить по Кнопке, и ударить нешуточно, чтобы повлечь такие перемены.
После пятиминутки Анна без стука вошла в кабинет Сергея Алексеевича, оглушительно хлопнув тяжелой дверью о косяк.
- Здравствуйте, Анна. Присаживайтесь, - поприветствовал ее начальник и ладонью указал на скрипучий стул еще советских времен с протертой сидушкой. Сам он, впрочем, уселся на точно такой же.
- Что нужно? – без приветствия бросила Анна, с раздражением срывая с головы ободок с большим белым бантом и золотой мишурой.
- Анна, не поймите меня неправильно, - не обратив внимания на неприкрытую грубость продолжил Сергей Алексеевич – но на вас поступают жалобы от родителей и персонала, да и от детей тоже. Вы…
- На что же именно? – холодно перебила девушка его – я все делаю как раньше.
- Все, да не все, - сменил тон на более жесткий завотделением – вы всех пугаете, а ваша грубость попахивает полной невоспитанностью. Извольте объяснить, что происходит.
- А ничего не происходит. Все как обычно, - недобро сверкнув своими голубыми глазами парировала девушка, - все по-старому: дети мрут, как мухи, вы вливаете в них тонны дорогущих медикаментов, родители злы на весь мир из-за своих корзиночек, персонал работает через ж…
- Анна! Давайте соблюдать минимальные приличия! – резко прервал ее Сергей Алексеевич – что вы себе позволяете!
- Говорить правду, не более того. Занимаюсь тем же, чем и вы ежедневно, вываливая на родителей диагнозы их чадушек.
- Тогда вот вам правда: дети боятся вас. Они больше не рады вашим визитам и шуткам, вы пугаете их одним своим видом. Так продолжаться не может.
- Ну так увольте меня, чего разговоры разговаривать, - слащаво улыбнулась Анна, притворно-наивно хлопая ресницами.
- Анна, буду с вами откровенен. Нам с сотрудниками кажется, что у вас что-то случилось, что вы начали так себя вести.  Ваши разительные перемены в поведении не могли взяться на пустом месте. Что-то должно было вас спровоцировать вас стать такой…
-Какой? – хохотнула Анна – злой?
- Да, злой, - снова ожесточился завотделением – но это не могло произойти просто так. Что у Вас случилось, Анна? Вы можете рассказать мне все, и мы с сотрудниками постараемся вам помочь. В чем дело? Мошенники обманули? Что-то случилось с родственниками? Разрыв с молодым человеком? – не оставлял попыток достучаться до девушки Сергей Алексеевич.
- Да все у меня в порядке, лучше всех! – нагло промурлыкала в ответ Анна
- Но почему…
- Да ни почему. Просто в голове прояснилось и я стала трезво смотреть на мир. Считайте, на меня снизошло божественное озарение, - девушка ткнула пальцем в распятие за спиной заведующего девушка.
Сергей Алексеевич сложил руки на круглом животе в темно-синем джемпере, вздохнул и замолчал. Молчали они несколько минут. Наконец, Завотделением снова заговорил, с сожалением глядя на не по-девичьи развалившуюся на стуле Анну:
- Что ж, Анна, на сегодня вы свободны. Приходите завтра утром к обычному времени, и сразу ко мне в кабинет. До свидания.
- Ага, пока-пока, - ухмыльнувшись, бросила Анна, резко встала со стула, прочертив им на ламинате белые полосы, и быстро вышла из кабинета, снова хлопнув дверью. Сергей Алексеевич покачал головой, снова вздохнул и переключился на компьютер. Нужно было оформить увольнение. Он дал девочке шанс, и та не просто не воспользовалась им, а буквально подтерла им задницу. Нет, так дело не пойдет.
Анна шла по городу быстрым уверенным шагом. В прежние времена Кнопка, попав в такую ситуацию… нет, Кнопка в такой ситуации очутиться не могла. Во-первых, ее работа бы не вызвала никаких придирок, и завотделением если бы и вызвал ее, то только для того, чтобы выразить благодарность. Во-вторых, дети просто не дали бы ему уволить любимого клона, устроили бунт маленьких людей на судне больницы. Но теперь кок на нем сменился, и команда не смогла есть новые блюда, щедро приправленные солью правды – как сама считала новоявленная Анна. Никто не хотел слышать правды о себе – вот в чем была их проблема. Но правду услышать придется, и, дойдя до дома и заварив себе крепкий кофе, Анна стала изыскивать пути реализации этой задачи. Главной идеей ее было устроиться куда-нибудь автором разгромных статей. Например, в паблик экоактивистов, где можно поливать шкуры носительниц меха помоями справедливости. Благо, и Анна, и Кнопка были против ношения натурального меха, и новый гнев смог бы породить новые призывы. Или можно завести свой изобличительный канал, где в сласть описать все ужасы той же российской бесплатной медицины для самых беззащитных – детей. Да, так она и поступит, а монетизировать свой канал сможет уже очень скоро, благо, сейчас информация о том, как это сделать, льется из «каждого утюга», а уж если за нее уплатить какую-то сумму – так и вовсе.
На следующее утро Анна не собиралась посещать больницу. И так было понятно, какое решение примет завотделением, и бумажка о расторжении договора ей не нужна. Так что лучше она побегает в парке, а потом примется за создание своего канала.
На очередной пробежке спустя пару месяцев, когда зима уже заканчивалась, но еще держала природу в морозных рукавицах, Анна в очередной раз словно бы пятками забивала сваи в тропинки, по которым бежала. Удары стоп были тяжелыми и бескомпромиссными, в наушниках играла тяжелая музыка, так несвойственная Кнопке, а на губах играла наглая улыбка. Прохожие в страхе расступались перед бегуньей, не отдавая себе отчета в том, что их так пугало. А Анна, между тем, забегала все дальше, и в лесной чаще чувствовала себя как дома: каждый изгиб дорожки, каждый листок или ветка казались знакомыми, а брошенный мимо урны мусор вызывал слепящую злобу. Девушка хватала его и в ускоренном темпе добегала до ближайшей мусорки, благо, было холодно, и кожанные перчатки на руках не давали гнили и слизи испачкать руки.
Что-то неумолимо тянуло ее внутрь большого леса, из городского плавно переходящего в дикий. Что-то звало ее туда, за кольцевую дорогу, глубже в по-зимнему облезлую чащу, где изогнутые в вечном танце деревья могли не стесняться прохожих и вытворять, что им вздумается. Тонкие ветки в кронах деревьев сплетали мелкую рыбацкую сеть с крючками сучьев, призванные поймать неосторожно путешествующие  души и сделать их очередной жестокой тварью; стволы гнулись под порывами ветра, образуя высокие арки, коридоры которых уходили в инисто-звенящую бездну, где жило своей холодной и уродливой жизнью логово бесов; корни вгрызались в почву, как черви в яблоки, и гнулись внутри нее толстыми трубами отопления, по которым текла теплая кровь невинных жертв. И пусть их было мало - несколько потерявшихся человек в сезон сбора ягод и грибов – но и этого было достаточно, чтобы заморить червячка лесистой бездны, но не насытить ее вдосталь. Нет, она всегда была голодна, и потому начала расчесывать на себе бородавку болота, ширя и раздвигая его от сезона к сезону. Оно с хлюпаньем сможет поглотить поболе грибников, чем это делал сухой лес.
Анна остановилась, когда ее кроссовки несколько раз проломили лед на лужах, вода в которых почему-то не застыла. Она было зеленовато-серой и смердела трупами. Анна стояла, уперев руки в бока, и полной грудью вдыхала этот ни с чем не сравнимый сладковатый аромат. Вот, вот теперь она дома! Наконец-то!
А то немногое, что осталось в Анне от Кнопки, вопило от ужаса и всеми силами старалось достучаться до сознания Анны. Здесь нельзя оставаться, это гиблое место, пропитанное смертью! Надо бежать отсюда, надо спасаться! Убегай, Анна, чего встала? Куда ты идешь по незамерзшей болотной жиже? Она уже заливается в кроссовки! Ай, холодно! Анна, что ты делаешь?!
А она уже была по колено в землистой жиже, чудом не замерзшей этим холодным излетом зимы. Видимо, где-то здесь бил горячий источник, коими славился этот городок, делавший себе кассу на оздоровительном туризме. Потому и не замерзло болото – это было единственным разумным объяснением. И оно медленно, но верно засасывало тело Анны, которая мыслями и душой уже давно была с тварями. Остатки сознания Кнопки агонизировали в мутной астральной водице, отравляющими волнами вымывая из ее хребта добродушия и любви острый стилет отчаяния, коим было суждено перерезать последнюю ниточку, соединяющую душу с телом.
Тело погрузилось в трясину полностью. Снаружи осталась только ступня в ярко-зеленом кроссовке.


***
Прутья ребер обнимали кислотную пустоту желудка точно так же, как прутья железной клетки обнимали пустоту предстоящей смерти приговоренного. Она висела над искрящейся бирюзой водой пруда, на отделанном мрамором берегу которого лениво развалились господа на плетеных креслах. Их тонкие холеные пальцы вертели тонкое стекло бокалов, в которых маслянисто растекалось красное, как кровь, вино. В чане праздности медленно булькало варево неспешной беседы, и в него все время закидывались рубины гранатовых зерен, патиновые виноградины и терпкие кусочки сыра. Сытость и довольство висели в воздухе, как клетка с провинившимся рабом над прудом.
Провинившийся раб наблюдал за этим ленным пиршеством алкающими глазами, в то время как его пищевод изгибался раненой змеей в судороге голода. Дымясь больной изжогой, он разъедался жаждой, заставляющей губы трескаться, а язык прилипать к нёбу. Вода была так близко – всего в метре под железным днищем клетки, еда была так рядом – всего в нескольких ярдах от потрескавшегося рта. Пресыщенная сытость господ фут за футом вытягивала из живота раба его пустые кишки, наматывая их на ось страдания.
Он умирал в окружении врагов: голода и жажды.  Он ничего не мог с этим сделать. Смерть была неминуема.


Пение птиц рассыпалось яркими солнечными бликами по молодой листве, журча волнами света по красно-белому церемониалу киперной ленты, натянутой вокруг болота, пуская зайчиков скакать по звездам на погонах и играя в светящиеся салочки по стеклам темных очков. Впрочем, весь этот блеск увязал в густой трясине, из которой торчал одинокий зеленый кроссовок. И белая берцовая кость в истлевшем носке. Подошвы черных берцев с неохотой и чавканьем отрывались от липкой земли, а движения полицейских были медлительными и воспаленно-плавными, будто каждый шаг и жест проходили сквозь тягучую желейную массу тяжелого воздуха. Тела служителей порядка застывали в судорожных изгибах, губы складывались для слов неохотно, и это чириканье птиц со всех сторон картечью врезалось в барабанные перепонки.
Работать было тяжело, будто на дворе стояла изнуряющая июльская жара, а не освежающе-прохладный весенний день. Не хватало воздуха. И ведь это было только начало следственного процесса – впереди предстояло еще выудить тело из трясины, опознать, установить причину смерти, опросить свидетелей… Черт! Очередной утопец этого болота, которое, кажется, после зимы стало еще больше.
Но работа есть работа, и раз уж вызвался блюсти закон, то изволь выполнять. По ходу этого выполнения своих обязанностей два следователя по делу пропавшей в декабре Анны, чья личность была установлена при экспертизе останков, долго пытались выяснить причины, заведшие ее в тот лес. Они опросили Сергея Алексеевича, родителей девушки, ее друзей и бывших коллег – но картина отказывалась складываться. Единственное, что было очевидно всем окружавшим Кнопку людям, было то, то в начале зимы е поведение резко изменилось. Из некогда добрейшего человечка она превратилась в злую суку. Но что спровоцировало такие изменения, было абсолютно непонятно. И это было подозрительно. Следователи пытались найти хоть какие-то ниточки, которые могли соединять больничного клоуна с каким-нибудь злоумышленником, кто мог так подорвать ее психическое состояние, что девушка просто сломалась, разбилась вдребезги, как опрокинутый стакан об кафель.
Родители Кнопки, тихие пожилые люди, и сами разлетелись на осколки после исчезновения дочери, и их острыми осколками нацарапали заявление в полицию. А уж весть о смерти их миленькой, хорошенькой и доброй-доброй девочки стерла стариков в пыль, забившуюся в темные углы их маленькой квартирки. Родители не должны переживать своих детей, но они нарушили это правило стараниями Анны. Боль растерянности оставляла их в недоумении, как такое вообще могло произойти, ведь их девочка была такой правильной и рассудительной! Что она забыла в том лесу одна посреди зимы?
А она там ничего и не забывала. В ее преисполненном теплом и добротой сердце не было место даже тени сомнений и пустот, которые понадобилось бы заливать долгими одинокими прогулками. Кнопка стала тем случаем, из-за которых пишут ПДД: одна нелепая случайность стоила ей жизни. Ведь просто не нужно было соваться в лес, не спящий под саваном белого снежного пепла, не нужно было позволять кавалерам-деревьям закружить себя в смертельном вальсе наваждения, не нужно было заслушиваться колыбелью скрипа снега под ногами, так усыпляющей бдительность, не нужно было чувствовать себя в безопасности, находясь в безлюдном гиблом лесу. Но Кнопка всего этого не знала, как и всякий городской житель, и пренебрегла осторожностью жителя сельского, прописанной в генетической памяти.  Поэтому она стала изысканным богатым кушаньем для нечисти, населяющей леса, для нечисти, булькающей в болотах, на нечисти, кишками развешанной по веткам бурелома, для нечисти, гонимой голодной агрессией. Она не прощает. Ей вообще все равно. Она живет стремлением утолить неутолимый голод, напоить извечную жажду, заполнить зияющую дыру. Она и есть эта дыра, и любой неосторожный человек может упасть в нее, попасться на удочку, увлечься красотой природы и стать лампой для какого-нибудь злого джина, корзиной для какой-нибудь ядовитой змеи, коконом для какого-нибудь саблезубого мотылька. Нечисть расставляет ловушки, в которые обычно попадаются самые лучшие из нас и превращаются в одержимых демонами тварей, питающихся чужими эмоциями. Но долго такие тела не живут и быстро рассыпаются прахом. Развеиваются ветром. И не оставляют на память о себе ничего.